Не дрогни - Стивен Кинг

люблю их обоих. Я отдала тебе всё, Харольд. Я пожертвовала своей жизнью ради твоей жизни и твоей церкви. Ты не заберёшь у меня мою дочь, и у Кристофера – его сестру.

– Он сумасшедший!

– Не более сумасшедший, чем ты, когда пользуешься наукой и называешь это волей Божьей.

– Ты оспариваешь моё понимание? – предупреждающий гул в голосе, как отдалённый гром.

– Нет, Харольд. Никогда не оспаривала. Я лишь говорю, что, как и он, у тебя два способа мышления. Нет... два способа быть. Крис – такой же. – Пауза. – И она тоже.

– Ты хотя бы согласишься на консультации?

– Да. Если это останется в церкви.

Так Крис и Крисси начали ходить к Энди Фэллоузу. Энди не смеялся. Он пытался понять. Близнецы всегда будут благодарны ему за это.

– Бог ошибается? – спросил диакон Энди.

– Нет, конечно.

– А у тебя ещё бывают мужские порывы, Кристофер? – с отведёнными глазами диакон смущённо указал в сторону паха Криса.

Думая о Диане Лейн, своей партнёрше по орфографии и математике, он ответил, что бывают, по крайней мере, когда он – Крис. С Дианой и позже с мисс Ярборо он всегда был Крисом; он был Крисси только с мамой, потому что один раз, когда папа увидел его в платье и парике, который мама купила для него... этого одного раза хватило.

Наш секрет, наш секрет.

– Когда ты – Кристина, это успокаивает твою маму, правда?

– Да.

– И тебя тоже.

– Да.

– Ты не боишься умереть так же, как она?

– Нет, потому что она жива.

– Когда ты – Кристина...

– Крисси.

– Когда ты – Крисси, ты и есть Крисси.

– Да.

– Когда ты – Крис, ты и есть Крис.

– Да.

– Ты веришь в Бога, Крис?

– Да.

– Ты принял Иисуса Христа как своего личного Спасителя?

– Да.

– Очень хорошо. Ты можешь продолжать быть Кристиной – Крисси – но только с мамой. Ты сможешь?

– Да.

И вот какое облегчение.

Позже, намного позже, он поймёт, что такое шизофрения. Которой, по мнению Церкви Истинного Святого Христа, просто не существует. И в его собственном понимании – тоже нет. Для Криса (и для Крисси) они были вполне нормальны. Но существовало понятие одержимости, которая могла быть как демонической, так и добродетельной. Хотя Фэллоуз никогда не говорил об этом прямо, Крис пришёл к мысли, что диакон Энди решил: возможно, им овладел дух его умершей сестры.

Сколько ему тогда было? Девять? Десять?

Прошло пять или шесть лет, когда диакон Энди – после консультаций со старейшинами церкви, пастором Джимом и его отцом – начал говорить с Крисом о Кэтрин «Кейт» Маккей.

Никогда Фэллоуз не упоминал никому из них, что обсуждает женщину, убивавшую младенцев, не только с Крисом, но и с его сестрой.

3

Крис выходит из ванной и смотрит на два чемодана у изножья кровати – один розовый, другой голубой. Он открывает розовый. Сверху лежат два парика – чёрный и блонд (красный он выбросил в Рино). Она надевает узкие джинсы и футболку с вырезом лодочкой. На сегодня Крисси – та, кто отправится в следующий пункт назначения Маккей.

Крис – человек действия, измученный сумбурными мыслями и кошмарами. Крисси – мыслительница с более ясным сознанием. Она прекрасно понимает, что Энди Фэллоуз, возможно вместе с пастором Джимом, рассматривают эту раздвоенную личность как данное Богом орудие для свержения Королевы Убийств. Обе персоны, Крис и Крисси, будут утверждать, что действовали самостоятельно, и церковь к этому не имеет отношения. Они, говоря грубо, но по делу, будут молчать.

Фэллоуз и пастор Джим считают Кейт Маккей ужасным влиянием, противостоящим Божьему закону – не только по вопросу абортов, но и из-за принятия гомосексуальности и её настойчивости ограничить Вторую поправку (удушить Вторую поправку). Их больше всего тревожит влияние Маккей на законодательные собрания разных штатов. Маккей понимает, что настоящее изменение происходит на местном уровне, и именно это делает её ядом, который проникает в политическое тело.

В отличие от Криса, Крисси знает, как Фэллоуз видит их: как пешек. Но важно ли это? Нет. Главное – то, что Маккей пытается присвоить себе власть Бога над земными созданиями, которые не понимают Божьего плана.

4

Джером Робинсон и Джон Акерли завтракают яичницей-болтуньей и выпивают почти галлон кофе в кафе недалеко от «Хэппи», который Джон откроет в восемь утра, чтобы обслуживать ранних посетителей, желающих получить столь важный утренний «выстрел» из водки с апельсиновым соком.

– Ну что, красавчик, как дела? – спрашивает Джон. – Не то чтобы я не ценил бесплатную еду.

– Наверное, ничего особенного, – отвечает он. Это он сказал Холли, но что-то его гложет. – Ты получил то фото, которое я тебе отправил?

– Ага. – Джон засовывает в рот яичницу-болтунью. – Крупный план на майскую страницу из записной книжки Рафферти. Ты уже нашёл этого парня? Бриггс? Потому что я спрашивал у многих из Программы – никто не слышал, чтобы кто-то называл себя так.

– Это дело полиции. Я просто любопытный наблюдатель.

Джон указывает на него пальцем:

– Подцепил детективный зуд от Холли, да? Он заразнее ковида.

Джером не отрицает, хотя в его голове это больше похоже на ядовитый дуб – постоянный зуд.

– Посмотри ещё раз. На моём iPad видно лучше, чем на твоём телефоне. – Он показывает фото квадратного блока календаря.

Джон внимательно смотрит, даже увеличивает изображение движением пальцев.

– Ладно. Бриггс, 7 вечера, 20 мая. Что дальше?

– Чёрт его знает, – говорит Джером, – но это сводит меня с ума. БРИГГС – большими буквами.

– Препод писал имена всех, кому давал консультации, большими буквами. – Джон показывает на КЭТИ 2-Т, потом на КЕННИ Д. – И что? Его почерк, скорее всего, отвратительный. Мой точно такой. Половину времени даже я не могу разобрать, что написал.

– Это логично, но всё равно... – Джером забирает iPad и хмурится, глядя на фото календарной страницы. – Когда я был