Аномалия, рожденная смертью - Георгий Александрович Егоров

шмотки, армянский спирт, безакцизные сигареты. Прибыль утроилась. Но вместе с деньгами пришло и то, что всегда следует за успехом в этом мире — зависть, предательство и смерть.

И однажды всё пошло под откос. Начали «жать» конкуренты, у которых уже были контракты с мэрией, адвокаты, охрана и пиарщики. Миша был последним из старой школы — работал по-пацански, без бумажек, без официоза. Но мир менялся. Один за другим исчезали старые друзья: кого-то нашли в озере, кого-то — в багажнике, без ушей. Список пустел. Он не сдавался: сменил охрану, купил бронированную машину, ходил только с бойцами, спал с пистолетом под подушкой. Но всё чаще казалось — время уходит, как песок сквозь пальцы. Его бар подожгли, одного из людей посадили по «оружейной» статье. Давили не сразу, но, верно. Система решила его зачистить — как динозавра, не вписавшегося в эволюцию.

* * *

Выстрел прозвучал коротко. Чисто, с глухим эхом по крышам. В прицеле Федя увидел, как тело дёрнулось, как кружка вылетела из рук, как Миша завалился назад и пропал из поля зрения. Всё. Один выстрел. Без шансов. Прямо через окно, в котором Миша на несколько секунд задержался.

Он не стал смотреть долго. Скрутил винтовку, убрал в рюкзак. Сердце билось ровно, без паники. Но внутри уже начинало что-то шевелиться — не страх, нет. Пустота. Или её предчувствие.

Он спустился с крыши, прошёл мимо мусорных баков, свернул за угол и растворился в утренней Москве, которая жила своей жизнью — равнодушной и шумной. Где-то визжала сирена. Но это было далеко. Пока.

Федя шёл и чувствовал, как та нитка, что связывала его со старой жизнью, оборвалась. Назад дороги не было. Только вперёд. Куда — он пока не знал.

Но знал точно: сегодня он стал другим.

* * *

После смерти Миши Штопаного Москва будто на мгновение притихла, будто город затаил дыхание и прислушался к собственному сердцебиению. Те, кто раньше произносил его имя вполголоса — с уважением, опаской или тихой злобой — теперь молчали. Даже стены ресторанов, в которых он когда-то сидел, казались осиротевшими. Воздух натянулся, как струна, и тишина звенела громче выстрелов. Но в Москве тишина — неестественное состояние. Вакуума здесь не бывает. Пустое место быстро наполняется — дымом, голосами, кровью.

На третий день после похорон Рапира позвал Федю. Встретились они в старом ресторане, переоборудованном под офис — тёмные панели, запах кожаной мебели, сигаретный дым и кислый аромат утреннего кофе. За массивным дубовым столом сидел сам Рапира — с мрачным лицом, но резким, как лезвие. На столе — ничего лишнего: тонкая папка, пепельница с окурками и пистолет с глушителем, лежащий, будто просто часть интерьера.

— Теперь ты вместо Штопанного, — сказал он, не глядя на собеседника. — Потянешь?

Федя кивнул. Без слов, без тени эмоций. Ни страха, ни радости — только глухая, бетонная решимость. Казалось, сам город склонил перед ним голову и прошептал: «Пора».

Рапира посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом поднялся, подошёл, положил ладонь ему на плечо — не как друг, как командир.

— Ты сильный. Но теперь будь ещё и умным. Потому что умные живут дольше.

С этого момента началась новая глава — без права на ошибку и возможности откатиться назад. Про родину, про былое, про родителей — пока забылось. Осталась только Москва и работа.

Сначала — рынки. Потом — киоски, автолавки, ночные магазины. Всё, что когда-то принадлежало Штопаному, теперь стекалось под руку Феди. Он не разбирался в бухгалтерии, не понимал, как устроены поставки или налоговые схемы. Он не был бизнесменом. Он был инструмент. Если кто-то не понимал слов, он говорил кулаком. Просто. Понятно. Доступно.

На Тёплом Стане, у овощного прилавка, он впервые показал, как будет работать. Продавец — из тех, кто быстро взрослеет на рынках и любит косить под «своего» — заупрямился, начал бузить.

— Это моя точка, понял? Я сам себе хозяин! — фыркал он, заливаясь бравадой на ломаном русском.

Федя взял со стола помидор, сжал в руке — тот с хрустом разошёлся в пальцах, капая тёплой мякотью. И тихо, почти ласково произнёс:

— Хозяин? Завтра будешь в больнице. А пока подумай или обратно в Азербайджан в цинковом гробу поедешь.

Наутро тот уже сам вручил «десятку» в конверте — вялый, с потупленным взглядом.

Так проходили дни. И если в этой игре есть трон, то он стоит на костях. Москва не терпит слабых. Не прощает нерешительных. Здесь власть всегда пахнет кровью.

А потом пришли они. Черные.

Они не кричали, не угрожали с порога. Прибыли молча, как ветер, на новых машинах, в одежде из бутиков, с часами, сверкавшими на запястьях, словно кандалы золотого рабства. Говорили вежливо, смотрели — как охотники на зверя. И с первого взгляда стало ясно: Федя им не по нутру. Слишком русский. Слишком прямой. Слишком не боялся.

— Ты кто такой? — спросил один из них, высокий, с узкими глазами и белоснежной рубашкой, будто с витрины.

— Думаешь, Москва твоя?

Федя глянул в глаза, холодно:

— Нет. Но и не твоя.

Сначала они пытались качать по понятиям. Потом — начали действовать. Один рынок «отжали» силой. Второй — сожгли ночью. На третий пришли уже как на войну.

Это была ошибка.

Федя ждал. Глубокой ночью он стоял у грузовика, надкусывая яблоко. Когда мигнул фонарь — сигнал от своего — он бросил огрызок и двинулся вперёд, молча.

Вошли четверо. У всех — ножи под куртками, лица напряжённые, тела готовы к бою.

Первый бросился, как пущенная стрела. Федя шагнул вбок, перехватил руку, сломал запястье с таким звуком, что стало дурно. Нож выпал, мигом последовал удар в челюсть — человек полетел назад, с треском влетел в ящики с продуктами.

Второй прыгнул сзади. Но Федя чувствовал его, как зверь чувствует капкан. Резкий разворот, кулак — в висок. Локоть — в гортань. Хруст, как будто лопнула ветка. Тот рухнул, выхватывая воздух ртом, словно утопающий.

Остались двое. Один замер, другой рванул с криком, пытаясь ударить ножом в горло. Федя шагал на него, как поезд — глухо и неумолимо. Лезвие мелькнуло в свете фонаря, но не успело. Он подсел, ударил ладонью под подбородок, потом — коленом в печень. Тот согнулся, изрыгнул слюну, и упал, обмякший.

Оставшийся кинулся бежать, но не успел — Федя метнул в него нож, отнятый у первого. Метнул, как будто тренировался на мясных тушах. Лезвие вошло в бедро, тот завизжал, завалившись на бок.

Федя подошёл к нему, медленно, как