Осколки - Том Пиккирилли

Пот выступил на его щеках. Он попытался зарычать на меня, но это больше походило на фырканье свиньи. Я старался не думать о том, как он выглядел, когда насиловал Сьюзен в детстве, искажая ее самооценку, но сцены вырисовывались сами собой, так что я едва мог видеть сквозь эти фантомы реальность. Глыба льда выросла у меня в животе.

Язык Мичема выскользнул наружу, облизал губы цвета воска.

— Тебе следовало иметь дело с кем-то, у кого побольше ума и получше со здравым смыслом. То есть точно не с Фредериком Малкомбером. Он доложил тебе, что я задавал наводящие вопросы людям в клубе «Мост». На следующий день, когда Джордан попросила меня поприсутствовать на встрече с родителями, вы поняли, что просто так я не пропаду из виду. Ты поручил Малкомберу слежку за мной — но, как обычно, Ирокез перегнул палку, взявшись за дело. Он не смог покончить со мной в похоронном бюро, а вместо решения одной проблемы наплодил три новых. Теперь в дело вмешалась полиция, и Джон Бракман тоже взялся рыть носом землю — и ты испугался, что какая-то ниточка приведет к тебе. Ты испугался, что странная реакция Малкомбера на упоминание Габриэлы Хани вызовет уж слишком много подозрений… поэтому, когда он устранил Бракмана, ты понял, что и сам Фредди сделался непомерной обузой. Поэтому пришлось его убить. — Я перевел дыхание. — И я дал тебе прекрасную возможность провернуть это, Мичем. Его не стало, и ты счел, будто между тобой, девочками и видео не останется никакой связи.

Он каким-то чудом сохранил непроницаемое выражение лица.

— У вас нет доказательств.

— Я не полицейский. Мне ничего не нужно. — Тот запах, который я ошибочно принял за лосьон после бритья, все еще витал над ним. — От тебя прет тем дерьмовым освежителем. Вишня и ваниль. Ты весь провонял тамошним смрадом.

— Ваших слов хватит на два обвинения в клевете.

— Ну тогда попробуй меня обвинить. — Бракман оказался то ли умнее, то ли безумнее, чем я думал. Либо он изначально подозревал Мичема по каким-то причинам, либо вообще прочесывал все окружение — и всех рассматривал как врагов. — Пистолет Джона Бракмана был разряжен, когда он добрался до Блюджей-драйв. Ты нашел пули и зарядил его, и хотя ты, должно быть, стер свои отпечатки с рукоятки и спускового крючка, я сомневаюсь, что тебе пришло в голову вытереть сами пули.

Его глаза вылезли из орбит.

— Распространенная ошибка, — заметил я, понятия не имея, по силам ли хоть одной криминалистической лаборатории в мире снять отпечатки пальцев с пуль. О чем-то таком, впрочем, я всегда упоминал в своих книгах. — Стоило читать больше детективов — так бы, глядишь, и не оплошал…

Хартфорд деликатно прошептал:

— Ты же это не всерьез, верно?..

— Боже мой, — сказала его жена. — Фрэнсис? Что-нибудь из этого — правда? Неужели то, что он говорит…

Каждый нерв в моем теле стал в два раза чувствительнее обычного. Я слегка дрожал.

— Тебе было доверено благополучие двух семей, а ты жестоко обращался с их детьми, помыкая девочками так, что мазохизм и самоубийство стали не опциями, а единственно возможными вариантами. — Мои руки тряслись. — Когда одной жертве приходит конец, все внимание переключается на другую.

Я безумно надеялся на ошибку. На то, что хватанул за край, пошел на поводу у пустых миражей. Мне было больно сейчас смотреть на Джордан. Лучше бы она вообще ушла. Все внимание я обратил к Лоуэллу Хартфорду — как он смотрел на единственную оставшуюся в живых дочь, как лицо его серело, будто сигаретный пепел.

Нежный, почти заботливый, ее голос был голосом жертвы, которая приходит, чтобы ублажить мучителя, полагаясь, что в какой-то момент, при полном содействии с ее стороны, ситуация улучшится:

— Ты же говорил мне, что, если я ничего не скажу, ты ее не тронешь.

Мичем сделал еще один шаг к столу — и наконец-то сделал свой ход. Он ухватился за пресс-папье, высоко поднял его, намереваясь обрушить на мой череп.

Но я оказался проворнее, сграбастав канцелярский нож с того же стола.

Им я и перерезал ему горло от уха до уха.

В конце концов, кто-то позвонил в полицию. Лейтенант Смитфилд и две патрульные машины прибыли, чтобы навести порядок под занавес, но только после того, как натекшая из тела Мичема лужа крови затекла Хартфорду под стол и добралась до его ног.

Смитфилд внимательно слушал, пока копы допрашивали всех подряд, врачи скорой стояли в дверях, ожидая, когда можно будет забрать мертвеца. В голове у меня стучало, но я надеялся, что эта мигрень — последняя в сезоне. Уходя, я заметил, как Джордан обнимает мать. Ямочки были на месте. Лоуэлл Хартфорд сидел с двумя женщинами, которые все еще оставались в его жизни, слушал, разговаривал и обнимал их.

Смитфилд кивнул мне — угрюмо, но понимающе.

Хэллоуинская ночь пахла яблоками в карамельном сиропе, и у фонарных столбов кружились привидения из туалетной бумаги. Трое Бэтменов затеяли потасовку с парочкой Человеков-пауков, борясь за сладкую выручку. За забором лаяла собака, яростно носясь от одного края ограды к другому, пока мимо проходили дети. Родители ждали на тротуарах, пока чада бегали по подъездным дорожкам и звонили в соседские двери. Пронзительное хихиканье и вскрики «Сладость или гадость!» разносились по всему кварталу. Медленно проезжали машины. Живые изгороди служили идеальным укрытием для шуточных засад — близ них тротуары были сплошь забрызганы яичным желтком и кремом для бритья. Малыш в костюме Годзиллы с трудом поднялся на крыльцо — ему мешали короткие ноги динозавра, и он чуть не свалился навзничь в кусты, не поддержи его брат в костюме индейского вождя. Принцесса и балерина проскочили мимо, за ними внимательно наблюдала их мать — еще не слишком взрослая, чтобы не облачаться в регалии Скарлетт О’Хары.

Я подумал о том, чтобы навестить могилу Сьюзен. Если бы речь шла о сюжете какой-то моей книги, персонаж-Натаниэль оставил бы букет роз у надгробия, произнес парочку честных и сильных, с романтическим флером, слов — и отчалил бы по дорожке, вьющейся по погосту, навстречу рассвету. Будь это фильм, камера парила бы в выси, поверх голых осенних крон, и зритель видел бы, как Натаниэль преклоняет колени перед надгробием — а затем встает после долгой паузы и отходит прочь.

Но я всего лишь бежал трусцой; призраки мчались рядом со мной по улице, смеясь и протягивая руки, пока у меня не осталось ничего, что можно было бы отдать. Вскоре они остались позади.

А я все бежал