Майкл Смит - Кровь ангелов

Когда машина наконец остановилась, он, видимо, заметил, что происходит, и, зайдя сзади, толкнул ее так, что она обо что-то ударилась — о стол, кровать или вроде того. Он вел себя с ней так, будто она была просто вещью.

Колено продолжало болеть. Хуже того, она ощущала приступы тошноты, то ли из-за тряски, то ли из-за паров бензина. Ей показалось, что ее сейчас вырвет, но этого не произошло. Она просто лежала, и ей было очень плохо. Нина даже не могла чем-то занять свою голову, как до этого, когда пыталась вспомнить все ингредиенты, которые Уорд положил в тот дурацкий салат тогда в Шеффере, и представляла, будто на этот раз она доедает все до конца, чтобы порадовать Уорда. Она попыталась представить, как они вместе сидят у озера возле их домика, но поняла, что такого никогда больше не будет и она лишь вгоняет себя в еще большую тоску.

На этот раз Нина заранее подготовилась, услышав, как он возвращается в фургон. Теперь она уже догадывалась, что это именно фургон. Судя по звуку двигателя — старый «фольксваген».

Когда машина тронулась с места, Нина уже была готова к тому, что ее мягко отбросит назад, и даже ни обо что не ударилась. Она всегда очень быстро училась.

Фургон ехал минут двадцать, затем остановился. Двигатель смолк. Открылась передняя дверца, затем снова закрылась. Собирался ли он ехать куда-то еще?

Нет. Послышался металлический звук отодвигающейся боковой двери. Нина почувствовала дуновение свежего воздуха и услышала пение птиц. Он вывез ее куда-то за город. Зачем? Что он собирался с ней сделать?

Неужели?..

Пол слегка наклонился — водитель забрался внутрь и задвинул дверь за собой.

Он был очень близко. Она почувствовала, как напряглось все ее тело. С чего он начнет? И как?

— Не бойся.

Что ж, подумала Нина, я не боюсь. Забавно — эта мысль прозвучала почти так же, как если бы она подумала: «Я не пьяна».

Она попыталась что-то произнести, надеясь, что он поймет, что она имеет в виду.

— Нет, пока что ты не сможешь ни видеть, ни говорить, — сказал он. — Рано или поздно ты скажешь не то, что следует. Я уже совершил несколько ошибок. В отеле все пошло не совсем так, как предполагалось, и я знаю, что мне придется заплатить за это Прозорливцу. Так что… просто лежи. Не беспокойся, все будет хорошо.

Нина в этом сомневалась, и притом весьма серьезно. Он разговаривал не с ней. Он разговаривал сам с собой. Убеждая себя в своих собственных намерениях, порой становишься весьма снисходителен к тому, что в конечном счете все это оказывается ложью.

Однако она просто лежала и слушала, и какое-то время спустя он начал говорить — медленно, словно у него очень долго не было никакой аудитории, кроме него самого.

В средней школе у него был учитель, кое-какие слова которого запомнились ему на всю жизнь. Джеймс не помнил, когда именно это было, но день тогда был жаркий, и никто не слушал особо внимательно. Пытаясь подчеркнуть некую мысль, учитель начал говорить о том, что одна и та же разница может означать совершенно различные вещи. Слова эти звучали не слишком многообещающе и даже довольно непонятно, но они проникли в сознание Джеймса, и он стал слушать, что учитель скажет дальше.

— Например. Какова разница между двумя и тремя?

Некоторое время стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мухи, бившейся в окно класса.

Кто-то, кажется девушка, наконец предложил ответ «один».

— Верно, — коротко кивнул учитель. — Их значения различаются на единицу, и это почти все, что мы можем сказать. Но теперь объясните — какова разница между одним и двумя?

И опять кто-то, похоже, та же самая девушка и после такой же паузы сказала, что различие составляет «один». Учитель снова кивнул, но на этот раз с самодовольной полуулыбкой, говорившей, что у него припрятано в рукаве нечто такое, благодаря чему все станут считать его чертовски крутым, хотя на самом деле ученикам лишь сильнее хотелось, чтобы его прямо здесь и сейчас хватил инфаркт.

— Тоже верно, — сказал он. — Но давайте подумаем. Разница между двумя и тремя лишь означает, что у вас чего-то больше. Три доллара в кармане лучше, чем два. Три нерешенных задачи хуже, чем две.

Никто не рассмеялся. Может быть, лишь одна из девушек улыбнулась. Девушки порой очень милые — по крайней мере, делают такой вид.

— Это лишь разница на единицу, что может быть как лучше, так и хуже, смотря как считать. Не более того. Так?

Ответа не последовало. Учитель устало посмотрел в окно, словно считая годы, оставшиеся до пенсии, и понимая, что их еще слишком много. Однако он продолжал:

— Разница между одним и двумя намного существеннее. Это различие между одним и многими, между уникальным и всеобщим. Если кто-то утверждает, что существует два бога, а другой возражает, что их три или пять, вряд ли кого-то это обеспокоит. Политеисты, как правило, все по одну сторону. Но если монотеист встретится с политеистом — пора бежать в укрытие. Один истинный бог против кучки каких-то языческих идолов? Их разногласия носят фундаментальный характер. Шерсть наверняка полетит во все стороны. Допустим, кто-то спит с одним, а кто-то с двумя. Подобная разница имеет значение, верно? Понимаете, о чем я говорю?

Похоже, никто не понимал, по крайней мере в достаточной степени для того, чтобы выразить это на словах. Муха продолжала жужжать. На некоторое время она смолкла, потом начала снова.

— Но затем мы приходим к еще более значительному различию. К различию между нулем и единицей. И опять-таки — не волнуйся, Карла, на этот раз я посчитаю сам, за это мне платят кучу баксов, — внешне разница между ними составляет все ту же единицу. Берем ноль, добавляем единицу и получаем единицу. Так?

Джеймс теперь смотрел прямо на него. Слова учителя начали врезаться в мозг так, словно он действительно внимательно слушал. Ощущение было совершенно новым и оттого казалось несколько странным.

— Но на самом деле, — учитель поднял палец, — это вовсе не единица. Мы считаем так лишь для математического удобства, но на самом деле все иначе, и именно поэтому мы переходим от мира чисел к тому, что философы называют онтологией. Мы больше не говорим о числах, о количестве; мы говорим о качестве, о природе самого мира.

— Что? — спросил кто-то. — Что именно говорим?

— О многом. Например. Когда у вас один ребенок или близнецы — разница не так уж и велика…

— Думаете? — возмущенно спросила одна из девушек.

— Не в том смысле, — поспешно сказал учитель. — Один или два — это вопрос степени, и, конечно, существует большая разница в расходах, и в практическом смысле, коляски и все такое прочее… Но разница между не беременной и беременной по-настоящему меняет жизнь. Это разница между женщиной и матерью. Когда ноль сменяется единицей, именно тогда полностью меняется все. Понятно?

— Угу, — пробормотала девушка, то ли успокоившись, то ли снова задремав.

— Поняли, в чем суть, ребята? — переспросил учитель. — Либо бог есть, либо его нет. Что-то либо существует, либо не существует. Жизнь или смерть.

— Истина или ложь, — тихо сказал один из мальчиков.

— Верно, Джеймс, — довольно кивнул учитель, и только сейчас Джеймс понял, что это сказал он сам. — Спасибо, а то я думал, ты впал в кому. Ноль, один. Включено, выключено. Истина, ложь. Если чего-то никогда не случалось — мир идет одним путем, но если оно все же случится — он пойдет совсем другим. Шаг от нуля к единице навсегда меняет реальность.

Джеймс уставился на него. Он все понял.

А потом раздался звонок, и все разошлись.

Некоторое время он молчал, погруженный в воспоминания. Что-то в тоне его голоса навело Нину на мысль о том, что он уже довольно давно к ним не возвращался.

— Каждый помнит свою первую женщину, — наконец сказал он. — Для меня ею была Карла. Не думай, будто я не люблю женщин. Вовсе нет. Просто далеко не всех. С теми, кто мне нравится, у меня все в порядке. У меня была жена, была… жена. Просто для того, чтобы женщина для меня стала что-то значить, должно пройти время. Она должна быть особенной, не такой, как все. Никогда не понимал, когда другие смотрят на официантку или кого-то вроде нее и говорят, мол, какая она симпатичная. А я вижу, что да, у нее приятное личико, и грудь, и попка, или что там еще им в ней нравится, но и только. Примерно как если бы тебе предложили сандвич, и ты бы подумал: «Да, хлеб вкусный и свежий, слегка поджаренный по краям, начинка тоже выглядит неплохо, и перца как раз в меру. Отличный сандвич. Но… мне его не хочется. Дело не в том, что я не люблю сандвичи. Люблю. Просто… не хочется». Вроде того. А потом ты встречаешь ту, которую действительно хотел бы. Которая тебе нужна. Настоящую женщину. Но в конце концов все получается совсем не так. Всегда.

Он тяжело вздохнул.

— Я голоден, — сказал он. — И едва могу удержаться. Впрочем, тебе это ничем бы не повредило, но мне не хотелось бы с этого начинать.