Потерянный Ван Гог - Сантлоуфер Джонатан

– Каждое слово на пленке. И здесь, – ответил тот и поднял свой мобильный телефон, давая понять, что снял видео.

Смит мягко положил руку на спину Ван Страатен.

– Она ушла, – произнес он и помог ей подняться, а над телом Дженнифер склонились медики.

Альбрехт был ранен, у него кровоточило плечо, ему оказывали помощь.

Мы с Аликс, оглушенные выстрелами и потрясенные, смотрели, как Ван Страатен разговаривает со Смитом.

– Альбрехт предстанет перед судом, – говорила она мрачно и решительно. – Кроме того, у нас есть Ван Гог, одно из самых важных произведений искусства, похищенных нацистами, и это главное. Мы выполнили свою работу.

– И оно того стоило? – спросил Смит.

– Вы ничему не научились, аналитик Смит? Я думала, вы поняли, что эта картина и каждое украденное произведение искусства представляет собой украденную жизнь. – Затем она повернулась к нам с Аликс и произнесла ровным голосом. – Вам, как тем, кто обнаружил картину, нужно будет публично вернуть ее. Вас не будут допрашивать, и вообще ничего из того, что вы тут видели, никогда не было. Вы понимаете?

Я кивнул. Санитары погрузили Альбрехта в одну машину «Скорой помощи», а тело Дженнифер – в другую.

– Я поеду с ним. За ним нужно присматривать, – вздохнула Ван Страатен и повернулась к Смиту. – Ты пока свободен. С тобой свяжутся.

Я обнял Аликс за плечи, и мы вместе со Смитом смотрели, как Ван Страатен, Альбрехт и двое полицейских садятся в машину «Скорой помощи». Санитар захлопнул дверцу, и машина тронулась с места, прорезав ночь сиреной, как криком.

90

Ван Страатен сказала правду: нас с Аликс не допрашивали. Вообще все было так, как будто ничего и не произошло. Мы сели на поезд до Парижа, затем на самолет до Амстердама, где пробыли несколько дней в ожидании церемонии реституции, ходя по музеям, ресторанам и просто по улицам города. Но первое время мы были в таком шоке, что плохо понимали, на что смотрим и что нам говорят.

Однажды вечером позвонил Смит и позвал на встречу, на сей раз без особой спешки. Я предложил Аликс пойти вместе, но она в тот день слишком устала, и я пошел один.

Местом встречи Смит назначил небольшой местный ресторан «Café de Spuyt». Он обмолвился, что это место имеет для него какое-то особое значение, но не сказал какое, а я не удосужился спросить. Он заказал виски, а я безалкогольное пиво. Мы помолчали, потом я спросил, придет ли он на церемонию реституции, и Смит ответил, что нет. Потом он сообщил, как картина попала к Альбрехту.

– Все из-за этого дурня Талли. Картина все это время была у него, он пытался толкнуть ее Альбрехту, своему клиенту. Неразумный ход. Ему повезло, что он вообще остался жив. Его могут обвинить в соучастии в международной краже произведений искусства, а также в препятствовании правосудию, но я предполагаю, что он просто получит по ушам, заплатит штраф и лишится лицензии частного детектива. Ван Страатен хочет замолвить за него словечко, говорит, что бедняга и так настрадался.

– Зачем ей понадобилось его выгораживать?

– Ей главное – картина. Остальное ее не волнует. Она типа крестоносец, знаешь. У нее даже кличка – Охотник.

Я порасспрашивал Смита на эту тему, и на некоторые вопросы он ответил. Он сказал, что Ван Страатен, скорее всего, из Моссада, а пилот вертолета и еще один парень, который помогал им в операции, – «кидоны».

– И что это такое?

– Тайное подразделение внутри Моссада, профессиональные убийцы, засекречены так, что никто не признает факта их существования… но они существуют.

Я спросил, есть ли какие-либо новости о Бейне.

– Пока нет. Но если эти парни охотятся за ним – а Ван Страатен говорит, что так оно и есть – то они не только вернут эскиз, но и Бейна грохнут.

Я снова замолчал, думая об Аликс.

– Вы с Верде никому не должны рассказывать об этой истории, – продолжал Смит. – Ни слова. Анонимность Ван Страатен – ключевой момент ее работы. От этого зависит ее жизнь.

– Понятно. А ты что будешь дальше делать?

– Останусь на какое-то время в Амстердаме, нужно еще кое-что для Интерпола сделать. Да и отдохнуть.

Тут в кафе вошла эффектная женщина с копной рыжих волос; она села за наш столик, и Смит представил нас друг другу.

– Тесс Вокс из муниципальной полиции. Мой личный стилист. – Он указал на свою модную черную рубашку. – Куплена для работы, но я ее сохраню на память.

Рыжеволосая Тесс улыбнулась Смиту и положила руку на его ладонь, и я догадался об одной из причин, по которой он остается в Амстердаме. Почувствовав себя третьим лишним, я сказал, что мне пора. Вокс из вежливости запротестовала, но Смит просто произнес: «Давай, Перроне. Как-нибудь увидимся».

Церемония проходила в музее Ван Гога, автопортрет был подарен музею правнуком владельца картины. Единственной просьбой наследника было: чтобы имя деда значилось на табличке возле картины. А пока автопортрет Винсента в три четверти стоял на мольберте: голубоглазый художник, одетый в пиджак, жилет и рубашку, смотрел на зрителя своим затравленным взглядом на фоне струящегося синего фона, а в нижнем углу виднелись две странные маленькие коровки. Картина выглядела так, словно вот-вот к ней подойдет Винсент и добавит несколько последних штрихов.

Собрание было небольшим, но впечатляющим: директор музея с несколькими кураторами, мэр Амстердама и представитель нидерландской организации по реституции.

Аликс была одета в черную юбку-карандаш и очень сексуальный топ на бретельках от Rosette. Кроме новой белой рубашки, которую я купил по ее настоянию, на мне были черные джинсы и ботинки «Челси». По ее же просьбе я сбрил бороду и чувствовал себя странно незащищенным.

Незадолго до церемонии мы с Аликс оказались свидетелями беседы между представителем нидерландской организации по реституции и одним из кураторов музея, голландкой, на вид лет шестидесяти, одетой в строгий костюм.

– Текущий список картин, подлежащих репатриации, не маленький, – говорил представитель реституции. Он был молод, чуть старше тридцати, с бородой, в костюме, носках и сандалиях. – Моне из музея в Цюрихе. Франц Марк из немецкого музея. Массовая реституция идет во Франции, пятнадцать работ таких художников, как Шагал и Климт, из таких уважаемых музеев, как Д’Орсе, даже Лувр.

– Да, – тихо сказала куратор. – Но музеи не знали, что они приобретают.

– Иногда. – Представитель повернулся к нам с Аликс. – В настоящее время ваш музей искусств Метрополитен в Нью-Йорке вовлечен в судебный процесс о возвращении нескольких украденных нацистами произведений искусства.

– Теперь они должны идентифицировать все подобные работы, – заметила Аликс, сославшись на недавний закон, который обязал нью-йоркские музеи вывешивать таблички с указанием произведений искусства, похищенных нацистами.

– Так и должно быть, – сказал он праведным тоном, затем продолжил. – Мондриан в Художественном музее Филадельфии находится под следствием, двадцать девять произведений искусства из музея в Берне, подаренные Корнелиусом Гурлиттом, теперь возвращаются еврейским наследникам.

– Сын Хильдебранда Гурлитта, одного из сотрудничавших с Гитлером арт-дилеров, – понимающе кивнула Аликс.

– Боюсь, что в один прекрасный день музеи могут опустеть, – сказала голландка.

– А какова альтернатива? – спросил представитель. – Держать у себя произведения искусства, о которых известно, что они были украдены?

– Это сложный вопрос для музеев. Те ведь законным образом приобретали произведения искусства, которые, по их мнению, были легальными.

– Но как только они узнают правду, все становится просто. Они должны вернуть предметы, без вопросов.

– Я согласна. Теоретически…

– Теоретически? – настаивал представитель. – Хранить произведения искусства, украденные у изгнанных или убитых людей?

– Некоторые учреждения заключили с наследниками соглашения, позволившие им сохранить у себя экспонаты, – защищалась куратор. Я прекрасно понимал ее точку зрения. Но понимал и позицию представителя. Это была щекотливая тема, и я был рад, что этот разговор прервался с началом церемонии.