Джон Бердетт - Бангкокская татуировка

В один из вечеров, когда все определяет карма человека, он умолил важного босса якудзы некоего Тсукубу, чтобы тот отказался от намерения наколоть на обеих руках изображения винтовки М-16 и отдал предпочтение виду на гору Фудзияма, снега и прочее. Понятное дело, что и Тсукуба и Иши были в стельку пьяны.

— Делай! — приказал гангстер.

— Где желаете? — поинтересовался художник.

— На лбу! — ответил мафиози, чем вызвал хор восторженных голосов.

Протрезвев наутро, Иши сообразил, что самое время уносить с родины ноги. Влиятельный гангстер с красочным видом на гору Фудзияма на лбу возжелал его крови. Естественным выбором человека подобного художественного дарования были бы Гонконг, Сингапур, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Поэтому Иши туда не поехал — понимал, что Тсукуба будет искать именно там. Бангкок оказался тем местом, где можно было спрятаться. Здешняя небольшая японская община отличалась скромностью, а многочисленные проститутки жаждали сделать себе наколки. Иши сидел тише воды, ниже травы: работал только дома и принимал заказы от надежных клиентов — главным образом японских бизнесменов, которые, как ему казалось, занимались лишь тем, что, исчерпав свободное пространство на теле законных жен, придумывали эротические сюжеты для любимых девушек. Но время от времени художник в его душе начинал тосковать по настоящей работе. Большую часть наколок на своем теле он сделал сам и с самого начала сознавал, что предназначен для донбури, татуировки на всей поверхности кожи. Но даже тебори, его способные на многое иглы, не доставали до некоторых участков тела. И ему приходилось делать детальные эскизы для одаренного ученика, которому он мог доверять. В результате получился сплошной ковер, в ткань которого, подобно мелодическим темам в концерте Моцарта, были вплетены и легко узнавались определившие его жизнь темы: гора Фудзияма, компьютер фирмы «Тошиба», гейша в национальном костюме, первый мопед «хонда», тарелка приготовленной по рецептам города Кобэ говядины, адмирал Ямамото[60] в мундире, пять пьяных самураев в традиционных доспехах, все рекомендованные Камасутрой позы совокупления и тому подобное. Чтобы продемонстрировать свое искусство в Бангкоке, он выставлял себя в барах голубых.

Мы выпили столько бутылок сакэ, что я не могу припомнить, и только после этого Иши расстегнул и снял рубашку. Донбури оказалась подобна шелковой майке фантастического качества: мягкая симфония тонов, имеющая в своей основе пирамиду, что, если я не ошибаюсь, уходит корнями в творчество Сезанна. Вокруг собрались восхищенные официантки-тайки.

— Можете снять и все остальное, — прыснула одна из них. — Все равно голым не покажетесь.

Он так и поступил, но я не решился на него пялиться из боязни, что меня поймут превратно. У девушек комплексов оказалось меньше, и одна из них немедленно взялась за его член, чтобы, как она выразилась, лучше оценить искусство. Надувшись, пенис превратился в уникальную панораму битвы при Мидуэе,[61] представлявшую японский взгляд на историю войны.

Нисколько не стесняясь своей наготы, прикрытой лишь нательной живописью, Иши налил еще сакэ и стал делиться самым сокровенным.

— Понимаете, я был одним из тех.

К тому времени мне уже стало понятно, что речь японца требовала от собеседника способности к проникновению в его мысли.

— От рождения человеком эпохи хай-тек?

— Так и не научился разговаривать с людьми. Мне до сих пор это тяжело, и оттого сильно заикаюсь. С четырех лет играл с карманным калькулятором, а когда у меня появился первый компьютер, я понял, для чего мне дана жизнь в наше время. Вскоре я перестал выходить из спальни. Мать оставляла у двери еду, а отец — книги. Однажды родители привели врача. Он меня осмотрел, заявил, будто я чокнутый, что от этого не существует лекарств и подобной болезнью страдает половина представителей моего поколения. Как-то раз отец, который уже дошел со мной до ручки, оставил мне альбом по искусству, где было несколько иллюстраций Хокусая. — Иши помедлил и сделал глоток сакэ. — Это было подобно религиозному переживанию. Оно и было религиозным переживанием. Я попросил отца принести мне больше книг, особенно с иллюстрациями хориномо.[62] Он снабдил меня целой библиотекой. Но над всеми возвышался в ореоле своего огромного таланта Хокусай. Даже сегодня я мог бы сделать превосходную копию любой гравюры на дереве школы Укийе-э и помню каждую линию «Волны», как другие запоминают слова любимой песни.

Иши помолчал, выпил еще сакэ и, воспользовавшись паузой, с любопытством посмотрел на официантку. Та привела из кухни подружку и теперь, склонившись, вновь возбуждала его член.

— Казалось, я зажил жизнью прежних времен и вместе со старыми мастерами испытал невероятный подъем от того, что сделан прорыв и появилась возможность печатать гравюры на дереве — представьте себе, какое достижение! А гений Моронобы[63] открыл мне принципы школы Укийе-э. Я следовал этому направлению за Масанобой, Харунобой, Утамарой, Хиросигой и несравненным Хокусаем. Но, как всякий старательный ученик, понял слабость мастеров. Нет, это сказано слишком категорично. Выразимся по-другому: каждое поколение должно интерпретировать действительность в наиболее приемлемой для себя форме. Мы живем в век всеобщей суеты — согласны? У многих ли современных детей хватит терпения и внимания, чтобы сходить в музей или художественную галерею? И уж совсем ничтожное число способно предаваться размышлениям, глядя на шедевр искусства. Но Хокусай, навечно запечатленный на человеческой коже, — нечто отвечающее духу двадцать первого века. Я уверен, что даже самый тупой японец, даже бандит из якудзы способен оценить искусство. Как только я это понял, сразу переехал в крохотную квартирку в Шинбаши, древнейшем районе красных фонарей в Токио. И у меня возникло чувство, будто я возвратился домой. — Иши повернулся к официантке: — Послушай, дорогая, нужно только, чтобы он стоял, а кончать мне нет никакой необходимости.

— Уж больно забавная картинка.

— Спасибо. Принеси, пожалуйста, еще одну бутылку.

Признаюсь, я тоже не устоял и бросил взгляд на татуировку, но внезапно утратил всякий интерес к происходящему, и боевой корабль на батальном полотне погрузился в пучину, растворившись в нахлынувшем на меня бессилии. И то сказать: было пятнадцать минут пятого утра. Хозяин бара, японец, из уважения к гению Иши и восхищаясь его татуировками, разрешил нам остаться, хотя давным-давно закрыл входную дверь. Девушки успели переодеться в джинсы и майки и, налюбовавшись наколками моего собеседника, ждали, когда можно будет отправиться домой — поспать. Я, должно быть, перестал соображать, иначе не допустил бы промаха, которого стыжусь по сей день, даже когда я пишу эти строки.

— Митч Тернер, — пробормотал я, едва держась на табурете. Слова долго стучались в нетрезвое сознание Иши, но когда их смысл до него дошел, он в ужасе взглянул на меня и соскользнул с табурета на пол. Я хотел было его поддержать, но упал сам. Управляющий посадил меня в такси. Я отдал приказание позаботиться об Иши, а адрес узнать, если потребуется, порывшись в его карманах. Гоняясь за ним, я целую неделю с ног сбивался и не хотел, чтобы мои труды пропали даром. Однако я опасался, что инструкции недостаточно точны из-за моего заплетающегося языка. Ночь выдалась необыкновенной. Теперь требовалось отключиться.

Примерно в десять утра я в страхе очнулся от алкогольной комы. Во сне ко мне снова явился Пичай:

— Почему ты не арестовал этого донбури?

Я во все глаза уставился в космическую тьму.

— Он меня напоил. Мне кажется, все дело в татуировках. Кто, черт возьми, он такой?

Голос Пичая прерывался, словно нарушалась радиосвязь через спутник.

— Изменник… га в человеческом обличье… Наланда… путь назад… татуировки… сильная магия… организуй западню — полицейское наблюдение.

Испытывая самую жестокую в жизни головную боль, я прямо из кровати позвонил в японский ресторан. Там находились только уборщицы. Заговорив устрашающим тоном, убедил подошедшую к телефону женщину дать мне домашний номер босса. Но тот ответил, что не знает никакого Иши. В глаза не видел японца, соответствующего моему странному описанию. И вообще, уверен ли я сам, что попал в тот ресторан, который мне нужен?

ГЛАВА 36

Ну вот, фаранг, теперь ты найдешь меня в знакомом положении: сижу перед монитором компьютера в любимом интернет-кафе и просматриваю разные статьи электронной версии энциклопедии «Британика». Не надо смущаться — я, как и ты, понятия не имею, что такое Укийе-э. А объяснение таково: «Это художественное направление изображало различные аспекты жизни кварталов развлечений (эвфемистически называемых „плавучим миром“) Эдо (современного Токио) и других городов. В числе распространенных сюжетов: известные куртизанки и проститутки, актеры театра кабуки и самые популярные сцены из пьес кабуки, а также эротика. Художники направления Укийе-э стали первыми использовать возможности гравюры на дереве». Совпадение поразило меня почти нарочитой гротескностью.