Аномалия, рожденная смертью - Георгий Александрович Егоров

самый, что недавно бросался на Фёдора с заточкой. Он смотрел с тревогой и одновременно с каким-то непонятным интересом, будто впервые в жизни видел что-то по-настоящему непредсказуемое. — Ты понимаешь, что тебе теперь за это будет?

Фёдор молчал, его грудь тяжело вздымалась от адреналина, но голос был ровным:

— А что будет?

— Тебя по какой статье определили? — быстро спросил тот, вцепившись в слова, словно пытался схватить их руками.

— Понятия не имею. Я в уголовном кодексе не разбираюсь, — спокойно ответил Федя, будто речь шла не о СИЗО, а о каком-то случайном разговоре в очереди за хлебом.

— Что ты натворил на воле, за что тебя закрыли?

— Навалял троим отморозкам. Один мент сказал, что они были людьми какого-то Миши… «Штопаного», вроде бы.

Пожилой заключённый криво усмехнулся и кивнул, будто услышал что-то ожидаемое.

— Есть такой. Авторитет. Только уважения у нас он не заработал. Зону ни разу не топтал, грев не присылал. Пустышка, а не пахан. Балабол. — Мужчина посмотрел на Фёдора долгим, испытующим взглядом. — Сейчас тебя, скорее всего, заберут в карцер. А потом… Потом мы с тобой спокойно всё обкашляем. Понял?

Фёдор хотел что-то сказать, но в этот момент по коридору раздался стремительный топот. Слышно было, как бегут сразу несколько пар тяжёлых ботинок. Пожилой зек прислушался, потом склонился чуть ближе и тихо, почти на ухо, бросил:

— Меня кличут Гвоздь. Запомни.

С этими словами он исчез между шконками, будто и не было его вовсе — растворился, как дым, оставив лишь ощущение тяжёлого взгляда и невидимого вопроса.

В дверном проёме возникли конвойные. Морды суровые, руки наготове. В руках — оружие, сверкающее металлическим холодом.

— Руки за голову! На колени! — проревел один, и для пущего эффекта передёрнул затвор автомата. Металл щёлкнул, как капкан, и в камере повисла мёртвая тишина.

Фёдор, не выказывая ни тени сопротивления, подчинился. Медленно опустился на колени, сцепил руки за головой. Его движения были плавны, но в них не чувствовалось ни страха, ни покорности. Он просто знал: так надо.

Следом — наручники. Они сомкнулись на его запястьях с тяжёлым щелчком, как замки на сундуке, в котором хранят не золото, а волю.

И никто в камере больше не сказал ни слова. Ни один зек не двинулся. Только смотрели. Молча. Как будто провожали кого-то, кто ушёл слишком далеко — и мог вернуться только совсем другим человеком.

Карцер

Карцер... Это слово звучало как что-то древнерусское, почти церковное, но на деле оказалось, как удар головой об мокрую бетонную плиту. Каморка — размером с прихожую в хрущёвке, запахом — как старый погреб, в котором когда-то умерла надежда, и умерла не своей смертью.

Кровать на цепях, которая утром с металлическим скрежетом втягивалась в стену, словно уговаривала не расслабляться. Столик, вмурованный в стену, как приговор: сиди и думай, куда ты попал. Стул — убогий, кривой, из металла и холода. И, конечно, сортир. Тот самый "толчок", что в углу под камерой, как единственный товарищ по несчастью. Иногда с ним даже хотелось поговорить.

Фёдор думал. Сначала о том, как всё странно устроено: вышел за бургерами — попал за решётку. Потом — о том, как мир внезапно сузился до этого бетонного мешка. Без окна, без света. Только конвойный в глазок орёт:

— Вставай, сучара! Койку убери!

"Сучара", подумал Фёдор, — звучит почти ласково. Особенно когда на завтрак принесли пшёнку, сваренную, кажется, ещё при Андропове. Время тянулось вязко, как сгущёнка, но без сахара и без сгущёнки.

На третий день Фёдор начал вести воображаемые беседы с тем самым Мишей «Штопаным». Рассказывал ему, как неправильно иметь таких подчинённых, которые не умеют драться. Потом говорил с куском бетона — называл его Петровичем и просил не падать с потолка. После пятого дня диалоги закончились, и пришло молчание. Глубокое, с привкусом одиночества и капель с ржавой трубы.

И вот, на седьмые сутки, словно благословение с небес — допрос. Хоть какой-то разговор, хоть какая-то движуха.

В допросную комнату его ввела та самая конвойная пара, что уже подумывала, не лучше ли снова его вырубить для профилактики. Но они только молча переглянулись — и передали его следователю.

Фёдор сел за стол. Напротив — женщина. Молодая, строгая, будто вышла из брошюры «как должен выглядеть закон». Всё при ней: аккуратная форма, идеальная осанка, волосы собраны так, будто каждый локон прошёл через ОВД-шную проверку. Имя её — Светлана Сергеевна Соколова. С.С. С.С. И это не шутка.

Фёдор усмехнулся. Если она получит повышение, будет уже С.С.С.С. Старший следователь Соколова Светлана Сергеевна. А если ещё и звание? Подполковник Соколова С.С.С.С.С... Он представил, как это имя звучит в актовой зале. Слишком много «с». Будто змеи шипят в унисон.

— Что вас так веселит? — холодно спросила она.

— Да ничего, — ответил он, натянуто улыбаясь, — просто представил, как вы в форме подполковника и у вас звёзды на погонах звенят как колокольчики.

Соколова строго взглянула на него. Похоже, шутить с ней — всё равно что шептать анекдоты возле спящего медведя.

— Вам будет предоставлен адвокат. ««Государственный»», — сообщила она сухо.

— Это как бесплатные пробники в аптеке? — уточнил Фёдор. — Пользоваться не хочется, а выбрасывать жалко?

Она ничего не ответила. Просто достала блокнот.

— Я бы на вашем месте не резвилась. У вас всё серьёзно. Статья тянет на восемь лет.

Фёдор медленно поднял взгляд. Посмотрел на неё спокойно, как смотрят на холодную воду, в которую всё равно надо войти и сказал:

— Вот когда вы окажетесь на моём месте, тогда и поговорим, — сказал он без вызова, но с такой тишиной в голосе, что на секунду в комнате стало глуше.

Следователь промолчала. Потом резко:

— С какой целью вы приехали в Россию?

Фёдор вздохнул. Не от тяжести вопроса — от самой ситуации.

— А с какой целью вы спрашивали про адвоката? И, кстати, где он? — он оглянулся, будто адвокат мог сидеть под столом или за шторкой.

— Раз у вас нет своего, — отчеканила Соколова, — вам его предоставит государство.

— Вот когда предоставит — тогда и поговорим, — протянул он и зевнул. Не от дерзости. Просто устал.

Допрос закончился.

Когда он вернулся в карцер, то уже не разговаривал с Петровичем — куском бетона. Он просто лёг на пол и смотрел в потолок. Там не было ни щелей, ни смысла. Просто серый бетон, ровный и глухой, как сама система.

Фёдор просидел в карцере ещё трое суток. Каменный мешок со щербатой скамьёй, вонючим очком в углу и крошечным окном под потолком не располагал к философии, но