Природа хрупких вещей - Мейсснер Сьюзан

Кэндис молчит, осмысливая услышанное. А я радуюсь временной передышке.

— Вы оплакивали его гибель? — наконец спрашивает она.

— Я оплакивала смерть ребенка, который мог бы быть у меня, — отвечаю я. — Если бы все сложилось иначе.

— И вы уехали в Америку, чтобы начать новую жизнь.

— Можно сказать и так.

— Но жизнь эта оказалась ужасной?

— Жить в трущобах и трудиться на фабрике было очень… тяжело, — отвечаю я. — После всех тягот, выпавших на мою долю, объявление Мартина показалось мне весьма заманчивым.

— И его постель?

Я ненадолго задумываюсь.

— Иногда Колм бывал нежным, но порой вел себя как грубое животное. Однако я не скучала по мужчине в этом смысле. Я полагала, что однажды снова буду готова к брачным отношениям, и сразу же спросила Мартина, согласен ли он подождать, пока между нами возникнет взаимная привязанность. Он не возражал. Казалось, ему все равно. Он даже не соизволил поинтересоваться, чем вызвана моя просьба.

— Потому что для этого вы не были ему нужны.

— Да. Это так. А потом, когда я почувствовала, что готова отдаться ему, он принял это как должное. Он никогда не целовал меня в губы, никогда не говорил, какая я красивая, по утрам никогда не смотрел на меня так, словно ему не терпится снова заняться тем, чем мы занимались минувшей ночью. Со временем я поняла, что он никогда меня не полюбит. Но для себя решила: мне достаточно того, что у меня есть Кэт; мне не нужна любовь мужчины, если меня любит ребенок.

— Это другое, — возражает Кэндис едва ли не с упреком.

— Да. Конечно. Но по-своему это тоже прекрасно.

Она откидывается на подушки. Видно, что ее любопытство удовлетворено. Вот и слава богу.

Я чувствую, что теперь Кэндис видит во мне скорее сестру, чем соперницу.

Я была достаточно откровенна с ней. Она поняла, что в чем-то наши судьбы схожи, и это сблизило нас.

Я открыла ей о себе не всю правду, но лжи в моих словах не было.

Глава 23

В Тусоне мы живем неделю, потом еще одну. Наши дни похожи один на другой. Утро мы с Кэт проводим в городе. Иногда читаем, иногда решаем головоломки, гуляем или пробуем ноты на пианино, что стоит в вестибюле гостиницы. После обеда навещаем Кэндис.

На первых порах Кэт абсолютно счастлива, ее вполне устраивает наша неспешная повседневная обыденность. Она безмятежна, раскованна, как в ту пору, когда мы жили в Сан-Франциско, и даже изредка радует нас парой слов. Кэндис, слава богу, не вопит от восторга, когда дочь отвечает на ее вопросы голосом, а не кивком.

Но по мере того, как тягучие жаркие дни сменяют один другой, в Кэт, я чувствую, зреет некая неуемность. Она часто смотрит вдаль, будто ее кто-то зовет. Через несколько дней Кэндис тоже это замечает и, когда Кэт не слышит нас, спрашивает, не думаю ли я, что девочка вспоминает о том, что произошло на лестнице. Но мне кажется, ее мысли занимает нечто иное. Да, она встревожена, но душевные муки ее не терзают. Кэт заботит что-то другое. Возможно, она догадывается, что в какой-то момент ей придется выбирать между родной матерью и мной. Даже если выбор сделают за нее, — а так и будет, — как к этому относиться, решать только ей.

Однажды в особенно знойный день по дороге в гостиницу я спрашиваю у Кэт, что я могу сделать для нее. Я хочу помочь ей безболезненно пережить перемены, которые, как все мы чувствуем, неизбежны. Мы с Кэндис понимаем, что ребенок не может вечно жить в гостинице, что рано или поздно придется найти для нее постоянное жилье. Здесь мы каждый день словно находимся в подвешенном состоянии. Это настолько выбивает из колеи, что порой я замечаю за собой, что и сама невольно устремляю взгляд вдаль.

— Хочешь поговорить о чем-нибудь? — спрашиваю я. — Хочешь рассказать, что тебя тревожит?

И, к моему изумлению, Кэт приникает ко мне и тихо произносит:

— Я хочу… домой.

Для девочки, которая почти не разговаривает, это — гигантское предложение и настолько удивительное, что на мгновение я теряю дар речи.

— Домой? — наконец повторяю я.

— Я хочу домой.

Я не знаю, что ей ответить. Что она представляет, когда думает о доме? Это явно не Тусон, где ныне проживает ее мать, иначе она не попросилась бы домой. Может, она имеет в виду дом в Сан-Франциско? Значит, там, где Кэт жила со мной, ставшей для нее второй матерью, она чувствовала себя уютно? При этой мысли я испытываю головокружительную радость, а в следующую минуту — мучительное беспокойство. Ведь я даже не сообщила ей, что дома, в котором она жила, скорее всего, уже нет.

— Мне нужно кое-что сказать тебе про наш дом в Сан-Франциско, — говорю я. — Наверное, нужно было сообщить тебе раньше, но мы были слишком заняты… на нас свалилось столько перемен.

Кэт смотрит на меня, запрокинув голову. Вопрошающим взглядом дает понять, чтобы я продолжала.

— Помнишь, какие страшные пожары бушевали в городе, когда мы ночевали в парке? Огонь добрался и до нашей улицы, Кэт. Я абсолютно уверена, что наш дом сгорел. А с ним одежда, игрушки и рисунки, что были в твоей комнате… Мне жаль тебя огорчать, куколка, но, думаю, они тоже сгорели. Равно как и все дома в нашем районе.

Она широко распахивает глаза, но ничего не говорит.

— Ты, главное, не переживай. Пусть наш дом и сгорел, все, что в нем было, можно снова купить. Одежду, игрушки, книжки. Ты поняла, да?

Она смотрит на меня, осмысливая эту новость. А потом шепотом спрашивает:

— И дом Тимми тоже?

— Точно не знаю, милая. Дом Тимми сложен из кирпича, так что, может, дотла он не сгорел. Но Тимми тогда дома не было, помнишь? В то утро, когда земля затряслась, он вместе с родителями находился где-то в другом месте. Дома их не было. Я уверена, он не пострадал.

— Мой дом сгорел?

— Да, родная. Думаю, сгорел.

Кэт задумывается, глядя в окно экипажа. Мне трудно сказать, что за мысли бродят в ее головке. Только я собираюсь узнать, расстроена ли она, Кэт сама обращает ко мне лицо.

— Тебе грустно? — спрашивает она.

— Немного. Я была счастлива, когда мы жили там с тобой. А тебе грустно?

— Немного, — не сразу отвечает она.

— Но хоть наш дом, возможно, и сгорел, я очень рада, что мы с тобой целы и невредимы.

— И мама, и Белинда, и малышка Сара, — добавляет Кэт, словно они все жили с нами, а я забыла их упомянуть.

В это мгновение я понимаю, что она скучает не по дому как таковому, а по чему-то еще — по тому, что пожар затронуть не может. Это то священное место, где твоя душа обретает покой, потому что там, рядом с тобой, находятся все, кого ты любишь. Я знаю такое место. Знала такое место, давно, в Донагади, и, как ни странно, снова случайно наткнулась на него вместе с Кэт.

— Да. — Я целую ее в макушку. — И мама, и Белинда, и малышка Сара.

— Но не отец, — говорит она, и я чуть вздрагиваю, резко вскидывая голову.

— Что, родная? — Я чувствую, что безмятежность последних минут утекает, как вода в сток.

— Не отец.

Я хочу, чтобы Кэт пояснила свою мысль, но не знаю, как вызвать ее на откровенность так, чтобы она не перестала думать о доме и обо всем хорошем. Я отстраняюсь от Кэт, чтобы видеть ее лицо. Но печальный взгляд девочки прикован к полу кареты.

Я крепче обнимаю ее.

— Мысли об отце приводят тебя в смятение, но это нормально, родная. Это нормально.

— Он лгал.

— Да. Он лгал.

— Он — плохой человек.

Я прижимаюсь головой к ее головке и роняю слезинку ей на волосы. Слава богу, что она не видит моих слез. Я молчу.

— Он уехал? — Тон у нее вопросительный, словно ей нужно убедиться, что возвращение домой — не значит возвращение к отцу.

— Да. Думаю, уехал. Может быть, надолго. Может быть, навсегда. — Я не хочу, чтобы ее жизнь отравляла горечь, и потому предлагаю единственный совет, какой приходит на ум. — Твой отец не умел любить, милая. Не умел. А ты умеешь любить. Ты умеешь. Кэт, пообещай, что ты будешь помнить об этом, когда станешь вспоминать о нем. Он любить не умел. А ты умеешь. Пообещаешь?