Рассвет - Дэниел Краус

же двинулась к Чаку. Ничего удивительного: Бейсман сказал, что Гласс хочет занять его место.

Отдаленный щелчок: ожил Ли.

– Личико? Личико?

Чак поднял наушник и вставил обратно.

– У нас на проводе Октавия, – всхлипнул Ли. – Можешь в это поверить? С ней все в порядке. С ней все в порядке, Личико. Ты поговоришь с ней? У нее есть новости, которым ты не поверишь.

Чак испытал огромное облегчение. Октавия Глостер, их старший репортер, была всего лишь одним человеком, но она была жива и боролась. Для начала неплохо. Он ухмыльнулся.

– Дамы и господа, у нас хорошие новости, – сказал Чак. – Отличные новости, как раз когда они нам очень нужны. Мы выходим в прямой эфир с… ну, пусть она сама представится. Она расскажет нам кое-что об упырях. Думаю, вы будете рады услышать ее, как и я. Привет, ты меня слышишь?

Не желая, чтобы интернет когда-либо снова вводил его в заблуждение, Чак отодвинул свой ноутбук. Свет прожекторов отразился от металлического корпуса и попал прямо на лицо Натана Бейсмана. Его губы были залиты кровью, сочившейся из дыры в щеке. Бейсман зажимал рану рукой, которая выглядела едва ли не хуже. Лоб напоминал бугристую, блестящую сливу. Бейсман выглядел как мертвый, но не был упырем. Он кивнул Чаку, смахивая кровавую слюну с лица.

– Алло? – позвал Чак. – Октавия? Ты там?

Рошель Гласс вышла на съемочную площадку, оказавшись прямо перед камерой 2. Ее нога зацепилась за штатив, движение замедлилось. Руки были вскинуты, а пальцы слепо цеплялись за что попало. Можно было оправдать все это, но не опущенную голову Гласс. У нее были недостатки, но по жизни она шла с гордо поднятой головой, вынюхивая слабых.

Постепенно голова приподнялась, обнажив горло Гласс: зияющая дыра, кожа полосами, обвисшие пурпурные мышцы, розовая впалая трахея, глоточный нерв словно покрыт перышками. Следующий шаг Гласс вверг Чака в ужас. Он уставился на нее. Глаза Гласс стали белыми как молоко. Брызги слюны колыхались, как декоративные бусы. Одна ниточка слюны коснулась его ноутбука и зашипела.

– Привет, Чак.

На мгновение Чаку показалось, что это голос Гласс, капля здравомыслия, вытекающая из скрежещущего зубами безумия. Но затем он узнал Октавию, ее голос звучал у него в ухе, как островок безопасности. Чак не выдержал: оттолкнулся от стола, несмотря на то что наушник и микрофон на лацкане связывали его, как пленника.

Бейсман прыгнул на Гласс, по его лицу текли кровавые слюни, но прыгнул неудачно и исчез из виду. Гласс забралась на вожделенный стол ведущего, развернув разорванную спинку своего пиджака лицом к миру, и жадно застонала, извергая шипящую слюну цвета шелковицы. Она вытянула руку, и заостренные ногти оцарапали щеку Чака, на миг уняв дикий зуд, глубоко укоренившийся в теле. У него мелькнула дикая мысль: надо позволить Гласс сделать самое сложное, сделать первый надрез ногтями, после чего можно будет оттянуть лицо и увидеть, что именно скрывалось под его кожей все это время.

– Ты здесь, Чак? – спросила Октавия. – Все ушли?

Гласс плюхнулась на колени Чака. Ее жемчужный брючный костюм с треском разошелся на спине. Острые ногти запутались в тонких, выпрямленных волосах Чака, уложенных в пучок. Он отстранился, мышцы шеи напряглись, но при этом он продолжал говорить, потому что это был эфир. Взял Гласс за изуродованную шею и оттолкнул назад.

– Дамы… и господа… оставайтесь с нами, – прохрипел Чак. – Впервые за всю мою карьеру… я не знаю, как это… обернется. – И безотчетно добавил: – Я совершенно потрясен.

Бабах и вжух

22. Упокой всякия смертную плоть

Когда лейтенант-коммандер Уильям Коппенборг, капеллан авианосца «Олимпия», услышал шесть корабельных свистков и крик старпома из настенной рации: «Человек за бортом, человек за бортом!» – его первая мысль была постыдно тщеславной. «Старпом говорит обо мне. О моей душе. Она упала за борт и опускается на дно морское».

Он стоял в часовне. Потолок высотой два с половиной метра, металлические складные стулья и тусклые лампы дневного света создавали даже у самых жизнерадостных моряков впечатление, что они на пороге смерти, и это больше походило на подпольное собрание «Анонимных алкоголиков», чем на место, где должно происходить что-то святое. После высадки трех десятков моряков в Перл-Харборе – последняя остановка «Олимпии» перед завершением шестимесячного срока службы – численность экипажа авианосца сократилась до 5102 человек, но среди них все еще хватало тех, кому нужна была вера. Стены часовни не были украшены, чтобы было удобнее обслуживать представителей разных конфессий. В состав экипажа «Олимпии» входили, в частности, представители иудейского, мусульманского, протестантского и католического вероисповеданий.

Занимая должность капеллана, Коппенборг был отцом Биллом для постоянных посетителей службы, «падре» для старожилов, «капсом» или «капелем» для тех, кто любит фамильярничать, и просто «сэром» для бойцов ранга Е-1 и Е-2, слишком ошеломленных первым рейсом на авианосце, чтобы помнить тонкости военно-морского этикета. Однако прямо сейчас отец Билл был никем и ни для кого, безымянным жалким существом, страдающим в чулане часовни. Его брюки лежали на стопке Библий, а под ноги был подложен пакет для мусора, чтобы туда капала кровь. Он водил канцелярским ножом по своему бледному обнаженному бедру.

БАБАХ! ВЖУХ!

На взлете самолеты – будь то «Хорнет», «Хоукай», «Гроулер» или «Грейхаунд» – шумели одинаково оглушительно. Часовня находилась на второй палубе, прямо под взлетно-посадочной полосой, и при каждом взлете, примерно раз в тридцать секунд, все помещение тряслось, как гигантский маракас. Складные стулья, свободные от давления тел, тоже шатались. С кафедры скатывались книги церковных песнопений. Со стены осыпалась краска. Отцу Биллу казалось, что он слышит, как крошатся облатки для причастия в ближайшей коробке.

Когда-то эти звуки приносили утешение. Были чем-то потусторонним, напоминанием о чем-то большем, о высших силах. Здесь, в чулане, «бабах» был ударом наотмашь по лицу, а «вжух» невидимым ботинком вышибал воздух из легких.

Когда отца Билла не ослепляли жгучие слезы, он использовал этот грохот в своих интересах, вонзая нож в бедро во время «бабах» и проводя им поперек во время «вжух». Отец Билл наслаждался этими ощущениями, стараясь справиться с собственной болью, а не терпеть мучения разочарованного Иисуса Христа, который нависал над ним, глядя с подвешенного наверху распятия. Казалось, шипы его тернового венца, словно иглы, впиваются в кожу головы отца Билла.

– Человек за бортом. Время: плюс один, общий сбор, общий сбор! – снова закричал старпом.

Полеты только начались; предстояло еще несколько взлетов, прежде чем палубная команда сможет безопасно остановить катапульты. Поднеся лезвие ко рту, отец Билл слизнул кровь – соленый вкус наказания, – взял марлевый