Сергей Белошников - Ужас приходит в полнолуние

Но я и не собираюсь продавать коллекцию — пусть она лучше достанется моим сыновьям. А их у меня будет не меньше трех, это я торжественно обещаю. Уже решила раз и навсегда. И мужа своего я буду выбирать только на таких условиях: согласен троих пацанов мне заделать и их кормить — женись. Не согласен — слезай!

Естественно, что все неимоверное наследство я получаю только после дедовой смерти. Но об этом я даже думать боюсь! На фиг мне дом и все эти игрушки без моего деда? Дай бог ему здоровья — это я говорю абсолютно искренне. Что я без него делать буду, с кем советоваться, с кем дружить, скажите на милость, а?..

Да, кстати: что до телевидения, то этого верного друга всех домохозяек дед называет дешевой и настырной шлюхой, готовой с ходу отдаться тому, кто заплатит первый. И подчас мне кажется, что в его словах есть добрая толика истины. Мне он тоже не рекомендует слишком уж увлекаться ящиком для идиотов. Именно рекомендует — дед никогда и ничего мне не запрещал и не запрещает. Только советует и подсказывает. За что и люблю его безумно.

И еще я его люблю потому, что он такой же, как я.

Я вошла в кабинет и аккуратно прикрыла за собой чуть скрипнувшую дверь. Дед в старой бархатной куртке со шнурами и атласными манжетами сидел за своим огромным письменным столом. Настольная лампа под зеленым шелковым абажуром бросала на стол мягкий отсвет. На стенах поблескивало оружие. Седина на дедовой голове тоже матово серебрилась. И еще везде — в книжных шкафах, на полках, просто стопками на полу и подоконниках стояли и лежали десятки книг, переложенных многочисленными закладками. Книги дедовой библиотеки сплошь испещрены его замечаниями, сносками и изрядными рукотворными сентенциями, сделанными на полях и пробелах. Иногда, читая какую-нибудь книжку из его собрания, я даже забываю про содержание и начинаю читать исключительно дедовы пометы, написанные четким округлым почерком. Эти тексты ничуть не хуже того, что напечатано на страницах типографским шрифтом. В отличие от оружия, книги дед не коллекционирует — он их читает. Это его друзья, оппоненты и спутники жизни. С ними он ведет беседы и споры. Дед считал и продолжает считать, что книги предназначены исключительно для чтения, и всегда относился с недоуменным удивлением к людям, делающим из книг фетиши, которых нельзя коснуться, не вымыв руки, не говоря уже о таком святотатстве, как пометки на страницах.

Дед у меня такой. Своеобразный дед.

На столе были аккуратно разложены старые любительские фотографии разных форматов и какие-то пожелтевшие от времени бумаги. В данный момент с помощью большой древней лупы в латунной оправе на длинной деревянной ручке дед внимательно изучал один из снимков. У него в кабинете мерено-немеренно эдаких забавных антикварных вещиц — и на полках, и в шкафах, в шкатулках и на столе. Часть из них чудом сохранилась от нашего дореволюционного богатства, а остальное дед прикупал здесь и за рубежом во время своих неисчислимых путешествий на протяжении всей жизни. Он обожает старинные вещи. Время от времени что-нибудь забавное и стоящее, кстати, весьма и весьма дорогое он подносит мне в качестве неназойливого подарка-сюрприза.

Так, например, после того как я более чем успешно сдала вступительные экзамены в универ (между прочим — без взяток и блата), дед где-то раздобыл, а может быть, просто вынул из сундуков, хранящихся здесь же, на чердаке, и подарил мне большую, сантиметров тридцать в высоту, куклу-балерину в старинном наряде пастушки-пейзанки времен короля Людовика. Кукла грациозно стоит на одной ноге на небольшом ящичке палисандрового дерева, в котором находится хитроумный механизм. Сие великолепие прикрыто старинным же стеклянным колпаком. Когда снимешь колпак и заведешь пружину механизма фигурным бронзовым ключиком, из ящичка нежно звучит мелодия менуэта, а кукла начинает, вращаясь, танцевать и изящно, совсем не механически нагибается в разные стороны. Судя по надписи на гравированной серебряной табличке, привинченной ко дну ящичка, сей удивительный механический гомункулус был изготовлен в Цюрихе часовых дел мастером с непроизносимой для меня немецко-швейцарской фамилией аж в 1802 году. Даже странно, потому что кукла выглядела как новенькая. И я решила (не говоря об этом деду, чтобы обидеть), что это просто современная подделка под старину. Но все равно от подарка я была в диком восторге. Привезла его в Москву и поставила на письменный стол в своей комнате. А потом как-то следующей весной ко мне в гости заявилась Алена со своим очередным кавалером. Кавалер оказался каким-то крутым импортным бизнесменом родом из столь удачно объединенной Горби Германии, и когда он случайно увидел мою куклу, то едва не упал в обморок. От восхищения и зависти. Он долго разорялся, размахивал руками, брызгал слюной и от волнения невпопад вставлял немецкие слова в свой чудовищный английский. В результате его сумбурного спича выяснилось следующее: во-первых, его семья и он в частности давно коллекционируют старинных заводных кукол; во-вторых, это — уникальный экземпляр работы известнейшего мастера, а в-третьих, он лично готов мне за нее заплатить, не отходя от кассы, аж (экая щедрость!) целых триста североамериканских долларов.

На что я ему гордо ответствовала на превосходном английском, что: во-первых, кукла не продается, потому что это подарок от любимого человека (что являлось чистой правдой); во-вторых, я тоже собираю старинных кукол, а в-третьих, ищи дурака. Это я добавила уже по-русски Алене, когда часа через три они вместе с донельзя расстроенным тевтоном собирались уходить. Я ей сказала на ушко, пока немец влезал в рукава плаща, что кукла наверняка стоит раза в три дороже, коль он так на нее запал. Алена не поверила и обозвала меня жадной глупой дурой.

Ладно.

Я девушка упорная и не поленилась тайком отнести куклу одному дедовому знакомому, работающему в антикварной комиссионке, — на проверку и оценку. Лысый старикан, увидев чудесную балерину, затрясся не хуже тевтона, стал гладить мою куколку, как старый эротоман, и с ходу предложил ее продать. Я, естественно, сказала, что вещица не продается. Но тем не менее поинтересовалась, сколько она может стоить. На что он долго хмыкал, мыкал и телился, пока я не пригрозила пожаловаться деду, что он пытается нагло надуть внучку давнего и уважаемого клиента. Только тогда он раскололся и сказал, что подобная кукла того же мастера, но в худшем состоянии, два года назад была продана на аукционе в Англии за три с половиной тысячи вечнозеленых.

Вот так-то. Все немцы — жулики.

А кукла так и стоит у меня в московской квартире на столе, постоянно напоминая о любимом деде. Что-что, а доставлять приятное дамам он умеет. Это — врожденное.

Дед наконец оторвался от своего занятия и посмотрел на меня поверх узких очков в тонкой позолоченной оправе.

— Ты почему не спишь? — спросил он.

— Да так… Чего-то совсем не хочется, — ответила я, с ногами забираясь на старый кожаный диван — мне единственной это позволяется. Рядом я положила сверток в пакете. Клянчить снотворное я пока не решалась.

Дед неопределенно хмыкнул и молча вернулся к разглядыванию фотографии. Потом что-то написал на чистом листке бумаги своим четким бисерным почерком.

— Ты никак мемуары собрался писать, дед? — спросила я.

— Неужели ты считаешь меня настолько старым? — ответил он вопросом на вопрос.

Отложил лупу и снова посмотрел на меня.

— Старым я тебя при всем желании никак считать не могу, — сказала я. — Ты у меня — настоящий мужчина. В расцвете сил. Другим сто очков вперед дашь. К тому же ты прекрасно знаешь, как сохнут по тебе абсолютно все мои подруги. Просто спасу нет.

— Комплименты? К чему бы это? — Он иронично улыбнулся. — Сдается мне, Станислава, что ты пришла ко мне не просто второй раз пожелать спокойной ночи. А с какой-то просьбой.

Да, деда на мякине не проведешь.

— Ну, как сказать… — уклончиво произнесла я.

— Кофе будешь пить? — мягко спросил он.

— Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, выпью.

Он развернулся в кресле к небольшому квадратному столику, примостившемуся у стены, чиркнул спичкой и зажег спиртовку, на которой стояла маленькая джезва. Дед, сколько я себя помню, всегда готовит себе кофе прямо в кабинете, когда напряженно работает. Он считает нерациональным тратить свое драгоценное время на походы в кухню.

— У тебя все в порядке, Станислава? — спросил он, колдуя над спиртовкой.

— Да все о'кей, дед! Век воли не видать, в натуре семь копеек! — бодро ответила я.

— Интересно, откуда у тебя прорезалось такое невероятное арго, Станислава?

— Откуда, откуда… Оттуда, из милиции, — проворчала я.

— Что-то я не заметил, чтобы Петр Петрович разговаривал на таком языке, — спокойно сказал дед.