Эллен Датлоу - Лучшее за год 2007: Мистика, фэнтези, магический реализм

— Тереза! — воскликнул он снова громким голосом, напомнившим мне молодого Марлона Брандо, зовущего Стеллу.

Мне подумалось, что он мог быть немного не в своем уме, но в тот самый момент, как в голову закралась такая мысль, послышались женский голос и звук шагов из другого конца дома. Признаю, на мгновение я действительно представил, что это будет сероглазая женщина, как будто я попал в некое волшебное царство, где нет времени, разрушительное действие которого столь сильно изменило лицо Эда.

И тогда вдруг старое лицо на время утратило свой морщинистый вид и приобрело поистине божественное выражение. Я проследил за его взглядом и увидел, как в комнату входит самая старая женщина на свете, и поднялся с креста.

— Тереза, — сказал Эд. — Это мистер Делано из Кастора.

Я быстро пересек комнату и протянул руку. Она изящным жестом подала мне свою маленькую ладонь в мягкой перчатке, улыбнулась зелеными глазами, плавно и грациозно направилась к креслу. Но шаги ее были мучительно мелкими и медленными, идти сзади было поистине уроком терпения. Мы шли к Эду, который взялся наливать чай столь сильно дрожавшими руками, что фарфор звенел, как куранты. Как эти двое смогли прожить так долго? Где-то запела кукушка, и я почти ожидал, что она запоет опять, прежде мы дойдем до цели.

— Боже мой, — сказала она, когда я наконец стоял позади кресла-качалки. — Вот уж никак не думала, что молодой человек может так медленно ходить.

Она быстро уселась в кресло без всякой помощи с моей стороны, и я осознал, что это она примеривала свой шаг к моему, в то время как мне казалось, что сам я иду так медленно именно из-за нее. Не оставалось ничего другого, как направиться к своему креслу. Эд ухмыльнулся и предложил трясущейся рукой звенящие чашку и чайную ложку, и я быстро забрал их у него.

— Мистер Делано интересуется Елизаветой, — сказал Эд, протягивая другую звенящую чашку с ложкой женщине. Она протянула руки и приняла их, под опасным, как мне показалось, углом наклоняясь с кресла.

— Что вы знаете о ней? — спросила она.

— Мистер Эмиль Кастор сделал много, по меньшей мере тысячу рисунков одной и той же женщины, но ни один из них по качеству даже не напоминает эту картину. Это все, что я знаю. Мне не известно, кем она ему приходилась. Я не знаю больше ничего.

Эд и Тереза, потягивая чай, обменялись взглядами. Тереза вздохнула.

— Ты скажи ему, Эд.

— Это началось, когда Эмиль Кастор приехал в городок, этакий человек из большого города в своем красном экипаже и с усами.

— Но приятный.

— Да, его манеры были при нем.

— Он и в самом деле был приятным человеком.

— Он подъехал к часовне и как идиот, каким чаще всего и был, повернулся к ней спиной, поставил свой мольберт и сделал попытку рисовать воду внизу.

— Он не был идиотом. Он был порядочным человеком и хорошим бизнесменом, просто не был художником.

— В любом случае, он не умел рисовать воду.

— Ну, воду всегда сложно изображать.

— Потом пошел дождь.

— Да, воды стало предостаточно.

— Наконец он осознал, что прямо позади него стоит церковь, собрал свои краски и вошел внутрь.

— И тогда он увидел ее.

— Елизавету?

— Нет. «Нашу Леди». О, мистер Делано, вы просто обязаны ее увидеть.

— Может, ему и не стоит этого делать.

— О, Эдвард, почему же?

Эд пожал плечами:

— Он был богатым человеком, так что не мог просто обожать ее и решил, что обязательно должен ею обладать. Именно так поступают все богачи.

— Эдвард, мы же мало знаем о мистере Делано.

— Он не богат.

— Ну, на самом деле мы не…

— Все, что тебе нужно сделать, это посмотреть на его ботинки. Вы ведь не богаты, не правда ли?

— Не богат.

— Можете представить: вы будете настолько глупы, что у вас даже мысли не возникнет о том, чтобы попытаться купить чудо?

— Чудо? Нет.

— Ну, вот именно так он был богат.

— Он задержался, пытаясь уговорить церковь продать его ему.

— Идиот.

— Они полюбили друг друга.

Эд ухмыльнулся.

— Да, они оба влюбились.

— Он предложил пару мешков денег.

— За картину.

— Должен сказать, подозреваю, что кое-кто в церкви действительно колебался, но женщинам не пристало такое слышать.

— Она — настоящее чудо.

— Да, это именно то, о чем рассказывают все женские истории.

— Эдвард, ты же знаешь, что это правда. Еще чаю, мистер Делано?

— Да, спасибо. Я не уверен, что собираюсь…

— Вы ведь еще ничего не видели?

— Тереза, он только что приехал.

— Мы видели несколько тех рисунков, которые он сделал с Елизаветы.

Эд фыркнул:

— Ну, перед трудностями он никогда не пасовал, в этом ему нельзя отказать.

Он вгрызся в печенье и уставился на поднос для чая.

— То, что вдохновляло его, на самом деле вдохновляло, была Елизавета, но держала его здесь «Наша Леди».

— Так вы считаете, что эта картина, эта «Наша Леди», — нечто из области магии?

— Не магия, а чудо.

— Не уверен, что понимаю правильно.

— Это икона, мистер Делано, уверены, что вы слышали о них?

— Ну, возможно, икона — это не просто картина, в основе своей это святость, воплотившаяся в полотне.

— Вам нужно увидеть ее. Завтра. После того как закончится дождь.

— Может, все-таки ему не стоит этого делать.

— Почему ты повторяешь одно и то же, Эдвард? Конечно же, ему стоит посмотреть.

Эд только пожал плечами.

— Разумеется, мы не продали ему картину, и через некоторое время он прекратил спрашивать. Они полюбили друг друга.

— Все равно он хотел ее.

— Не говори таким тоном. Он сделал ее счастливой в те дни, которые, хотя никто из нас об этом не знал, оказались последними в ее жизни.

— После того как она умерла, он начал рисовать.

— Он хотел оставить ее живой.

— Он хотел нарисовать икону.

— Он никогда не сдавался, пока не достигал цели. В конце концов он нарисовал нашу Елизавету.

— Вы что, хотите сказать, что ту картину в фойе нарисовал Эмиль Кастор?

— На это ушли годы.

— Он хотел, так или иначе, сохранить ее живой.

— Но та картина, она производит действительно глубокое впечатление, а остальные его работы…

— Никуда не годятся.

— Каждый, кто приходит в этот дом, хочет узнать о ней.

— Я не хочу показаться грубым, но как она умерла? Сожалею, пожалуйста, простите меня.

— Умерла?

— Не имеет значения.

— Конечно же, имеет. Она упала с мыса у церкви. Забралась туда, чтобы зажечь свечу для «Нашей Леди» — пламя благодарности. Эмиль сделал ей предложение, и она дала согласие, потому и пошла туда, и пока была внутри, начался дождь. Она поскользнулась и упала по пути домой.

— Какой ужас.

— О да, на свете столь мало дней, в которые было бы приятно умереть.

Наш собственный дождь все еще хлестал в окна. Толстый кот вошел в комнату и остановился, чтобы вылизать свои лапы. Мы просто сидели там, слушали дождь и звенели фарфоровыми чашками о блюдца. Горячий чай был отличным. Огонь странным образом наполнял воздух запахом шоколада. Я смотрел на их старые лица в профиль, морщинистые, как плохо сложенные карты. Затем я выставил себя полнейшим кретином, начав объяснять свою позицию как куратора музея Кастора. Я описал коллекцию, прекрасный дом и расположенный рядом ручей, куда приходят напиться олени (но не рассказал об унылом городе), и закончил описанием кошмарных работ Эмиля, комнаты, заполненной плохими рисунками их дочери. Конечно же, я сказал им, что Елизавета принадлежит тому месту, возвращенная набором двойников, тем ангелом, которым она была. Когда я замолчал, воцарилась щемящая тишина. Никто ничего не сказал и не посмотрел на меня, но даже после этого, хотя прошло несколько кошмарных судорог, я продолжил:

— Конечно, мы достаточно заплатим вам за нее.

Тереза склонила голову, и я подумал, что, возможно, это была подготовка к важному решению, пока не понял, что она плачет.

Эд медленно повернулся, его старая голова была похожа на марионетку на ненатянутой нити. Он устремил на меня взгляд, который сказал мне, какой я дурак и навсегда таким останусь.

— Пожалуйста, простите, что я был таким… — сказал я, обнаружив, что встаю так, словно мною управляла рука кукловода. — Не могу выразить, как… Спасибо вам.

Я резко повернулся и вышел из комнаты, в ярости на свою неловкость в разговоре, в настоящем отчаянии от того, что так испортил прекрасный день. Я собирался поспешить в свою комнату и читать книгу до обеда, когда мне придется прокрасться вниз и попытаться найти приличное место, чтобы поесть.

То, что я оскорбил и ранил двух таких добрых людей, было непростительно. Почти ослепнув от ненависти к самому себе я открыл дверь в фойе и увидел ее краем глаза.