По живому - Бламлейн Майкл

Он докрашивал губы, когда в замке повернулся ключ. Выждав, когда Терри пройдет в гостиную, он триумфально последовал за ним. Реакция Терри была немедленной и предсказуемой: восторг от коротких волос и каблуков. Тогда Фрэнки вытащил ленту – новую, он сегодня с ней работал. Молочно-голубого цвета, никаких украшений, вышито только одно слово «Блаженство». Просто, элегантно, и произвольно не истолкуешь. Увидев это, Терри расплылся в улыбке. И заулыбался еще шире, когда Фрэнки сказала ему снять рубашку.

Он подчинился, уже фантазируя о сексе, которого она его до сих пор лишала. И вот… сейчас… Он сунул руки за спину.

Фрэнки воспринял готовность Терри как жалкую покорность, и это придало ему сил. Он крепко связал запястья Терри, сходил в спальню за швейным набором и коробочкой из ювелирного магазина. Внутри, на квадратной подушечке, лежали сережки-купидончики, те самые, которые подарил Терри месяц назад. Фрэнки положил их себе на ладонь.

– Помнишь?

– Помню ли я.?.. – повторил Терри, улыбаясь. – Спроси мое сердце. Как раз туда воткнул стрелу этот паршивец – в самое сердце.

– Я хочу, чтобы одного их них носил ты.

– Но ведь я купил для тебя.

– Один мне, другой тебе.

– У меня уже есть серьга.

Фрэнки держал в пальцах херувимчика, качнул назад-вперед. – Он мечет стрелы. Чувствуешь?

– Я не знаю ни одного мужика, который бы носил в ухе купидона, – пожаловался Терри. – Мне будет неловко.

– Ухо?.. Мне это и в голову не приходило.

– А… тогда ладно.

– Закрой глаза.

Из швейного набора Фрэнки вынул тяжелую, с уже вздернутой ниткой кривую иглу и, сжимая большим и указательным пальцами, покружил ею над грудью Терри.

– Дз-дз-дз, – зажужжали стрелы в шепоте Фрэнки. – Дз-дз-дз, – ближе и ближе, и игла уколола грудь Терри.

– Стрела попала в цель, – известил Фрэнки невинным, почти нежным голосом. – Прямо в сердце. В твое сердце, Терри. В твое набожное благородное любящее сердце. Вот здесь мы и пришьем купидона.

Глава 17

В последующие недели любовь Терри приняла новое обличье. Каким-то чудом, может, от усталости или в силу нового понимания, барьер между ним и Фрэнки исчез. Грех его, такой огромный и непростительный, казался теперь совсем небольшим: все в порядке, надо полагать, если Фрэнки не держит зла. Она купила ему еще серьги – слезу, ракушку, узел – и окружила их такой же нежностью и заботой, как купидончика. Эти подарки, поначалу казавшиеся аномалией и порождением болезни, стали для него символом обязательности и преданности Фрэнки. Особенно он лелеял купидона, который раскачивался слева на груди, воображением оживляя его тетиву и затаенно ощущая, как стрелы одна за другой пронзают его сердце. Ракушка символизировала прилив любви, узел – сплетение судеб. Терри чувствовал себя очень счастливым, считал, что на него снизошла Божья милость.

Работа стала в тягость, главным образом потому, что разлучала с Фрэнки. Из двух работ больница, поглощавшая все его силы, почему-то обременяла меньше. Физический труд – таскание восьмидесятифунтовых мешков с грязным бельем и стиральных порошков в огромных упаковках – не оставляли сил на раздумье, едкий запах дезинфекции и постоянный грохот стиральных машин притупляли все чувства. Терри казался себе животным, чью природу изо дня в день обуздывали и истребляли. Странно, но он не протестовал, просто считал это своим уделом. Он принимал ношу и требовал еще, хватался за тяжеленные тюки и самую грязную работу: кровавые простыни в экскрементах и пропитанные рвотой подушки. Более того, жил счастливый, блаженный, наслаждался тем, от чего отказывались остальные; подарок Фрэнки, висевший на груди, был ему как церковный крест на соборе, подававший надежду и обеспечивающий духовную пищу на многие годы. Труд символизировал для него страсть. Любовь его возвысила.

В «Сутере» работа оставляла место для размышлений, справиться с которыми было нелегко. Он часто возвращался мыслями к Фрэнки, звонил ей по три или четыре раза в день, рисовал ее профиль, царапал ее имя на руке, сочинял стихи. Десятки, сотни раз касался своей груди, нащупывая пальцами брелки – дары Фрэнки. Особые чувства вызывал полненький серебряный херувимчик – символ любви, метавший в его сердце стрелы. Терри постоянно теребил его, воображая игры с Фрэнки. Он загадывал желания и давал себе обеты. Погружался мыслями в мечты…

Однажды таким его застала Бренда. Ей с трудом удалось привлечь его внимание.

– Давай устроим перерыв, – предложила она. Но Терри ее не замечал.

– Терри?

– Что? – встрепенулся он.

– Давай сделаем перерыв.

Он поднял на нее глаза. – Нет необходимости.

– Ну же. Всем когда-то нужен перерыв. – Она взяла его за руку и, вытащив из-за конторки, повела в хранилище. Там закрыла дверь.

– Пинкетт интересовался тобой.

Терри ничего не сказал.

– Он хочет знать, что вообще происходит.

– С чем происходит?

Она пожала плечами, неуклюже разыгрывая роль посыльной.

– Пошел он к черту, – огрызнулся Терри.

– Да, знаешь… – она прикурила сигарету. – Мне нравится твой одеколон.

– Если ему что-то надо, пусть спросит у меня.

– Он боится. Мальчики вообще его пугают.

Терри это показалось смешным.

Бренда выпустила длинную струю дыма. – Почему, ты думаешь, он держит женщин наверху, а всех мужчин отправляет вниз? Тебя, Сэла, Бенни, Кои? С глаз долой, из сердца вон.

– Разве? Он любит женщин. Пожалуй, это единственное, что нас объединяет.

– Еще одеколон, – заметила она. – Он себя им обливает с головы до ног.

– Фрэнки тоже нравится, – ответил Терри. – А о чем спрашивал Пинкетт?

– Он хочет знать, почему ты всегда опаздываешь. Я сказала, пусть даст нам надбавку, чтобы имело смысл приходить вовремя. Ему это все не понравилось.

– Я работаю семь дней в неделю. Какого черта ему еще от меня надо?

– Он также упоминал об инвентаризации. Считает, что ты отстаешь, забываешь делать вовремя заказы.

– Я делаю заказы, когда считаю нужным. Если он хочет чего-то другого, пусть сам этим занимается.

– Ты забывал размагничивать покупки, Терри. За одну неделю это случалось трижды.

– Ой как много.

– Покупатели смущаются.

Он уставился в пустоту, все ему было неинтересно и раздражало.

– Мне он, что ли, нравится? – пожаловалась Бренда. – Ты прекрасно знаешь мое отношение. Но он хочет сделать как можно лучше. Он найдет другой вариант, если у тебя проблемы. Но магазин-то должен работать. Он просил меня присмотреть за тобой. Мы ведь друзья.

– Как скажешь.

– Что все-таки происходит, Терри?

– Что происходит? – Он издал ломкий смешок. – Я объясню, что происходит. Эта работа гроша ломаного не стоит. Книги, Бренда? Слова? Это всего лишь жалкая патетика. Здесь мы среди ужасных людей. Они фантазеры. Они не настоящие. – Он схватился за рубашку и брелки под ней. – Ты хочешь настоящего? Вот оно, настоящее. Вот она, жизнь. Все здесь, каждая загогулинка, каждое слово, каждая книга, именно и только здесь, во мне, живом. Ты хочешь во что-то погрузиться. Валяй сюда. Утони в жизни. Ах, не нравится, что ж, вот тебе окончательный расчет. Это так очевидно… Я мог бы раньше понять.

Бренда смотрела на него, не зная, как реагировать. Терри явно витал где-то в другом мире, и собственная жизнь на секунду показалась ей серой и скучной. Из чувства самосохранения ей хотелось сказать Терри, что у него солома в голове. Ладно, она докурит сигарету и уйдет.

– Вероятно, ты уже заготовил ответы. Так бы и сказал. Если Пинкетт снова поинтересуется, я отправлю его к тебе.

– И правильно сделаешь, пусть со мной поговорит. Ему пора узнать кое о чем. Я его многому научу.

– Уверена, ему будет интересно.

– Послушай, Бренда. Любовь не выбивают на кассовом аппарате. Это происходит иначе. Если любовь приходит и у тебя получается, ты летишь на ней.

– Тебя можно цитировать, да?

– Ты вообще что-нибудь понимаешь? Раньше я всегда уставал, работая в двух местах и разбиваясь в лепешку. Сейчас во мне больше энергии, чем когда-либо. Мой ум всегда работает. Я вижу, что вокруг меня происходит, даже угадываю наперед. Представляешь, на шаг вперед. Вот над чем я работаю. Мгновение, а я уже иду. Ну… не сидишь в первом ряду, но видишь, как продаются книги.