Р. Скотт Бэккер - Нейропат

Миа помолчал, потом торопливо добавил:

— Поэтому-то он и свихнулся на трахе. Со всеми гениями так бывает.

«Да, это было больное место», — подумал Томас.

Он отвел взгляд, не находя нужных слов.

Как всегда, Миа проявил себя неутомимым говоруном.

— Значит, Сэм — горячая девчонка, — сказал он, словно раскладывая по полочкам состоявшийся разговор. — У вас у обоих то самое рыльце в пушку... Не выношу, когда считают, что я сую нос не в свои дела, но, как ни взглянешь, ее машина торчит возле твоего дома... У вас что, ребята, это серьезно?

Томас внимательно посмотрел на видневшуюся в темноте палатку, представил детей, свернувшихся внутри, как зародыши. Тепло. И ничего тебе не угрожает. По сведениям Сэм, информация, переданная АНБ, указывала на то, что Нейл где-то во Флориде. Железные разведданные — якобы его засняли, когда он делал покупки, и еще в нескольких местах. Атта и Джерард были сейчас там, пока Сэм продолжала прочесывать Новую Англию в поисках следов: опрашивала семьи, старых друзей, словом, всякое такое. Биометрические данные Нейла были загружены практически во все цифровые камеры слежения по стране: в аэропортах, на вокзалах, в метро и даже в системы наблюдения автострад и их пересечений. Нехватку отпечатков подошв на земле ФБР с лихвой компенсировало слежкой, ведущейся с небес... или потолков, смотря по обстановке. Сэм заверила его, что беспокоиться не о чем.

Он не мог представить себе, что Нейл что-то предпринимает. Даже если Нейл делал все это ради его блага, то из этого следовало, что Томас — его зритель...

А зритель всегда скрывается в темноте. Разве нет?

«Расслабься».

Его осенило, что он в первую очередь стремился доказать детям, что все в порядке.

— Не-а, — сказал он, вдруг почувствовав какое-то неудобство. — Ничего подобного.

Миа глубокомысленно уставился на него.

— Чего робеешь, Том? Дело не во мне, я понимаю. Столько лет мы говорили о взаимоотношениях... и чего только не переговорили...

Миа был прав. В чем проблема?

— Просто дело в том... — нерешительно начал Томас. — Просто дело в том, что все кажется таким... таким чертовски хрупким, понимаешь?

Миа кивнул.

— Если ты говоришь о чем-то, ты должен сделать это реальным, если это реально...

Томас улыбнулся, узнав свои собственные слова, когда-то сказанные вроде совета.

— Она реальна, — сказал он. — Она несовершенна, но реальна. — Томас нервно отхлебнул пива. — Ей так хочется, чтобы я принял активное участие в деле... ты просто не представляешь. Я обсуждаю с ней разные детали, понимаю ее, но не оправдываю ее надежд. Иногда я беспокоюсь, что она считает меня трусом... Звучит глупо. Но Нейл участвует в этом разгуле убийств, он калечит и истязает невинных людей — даже детей, а какого черта? А я могу думать только... только...

«О Норе».

Говоря все это, Томас опустил глаза. Теперь он отважился выдержать дружеский взгляд Миа.

— Я никогда не чувствовал себя таким... пришибленным, Миа. Все это время он трахал Нору, плутовал у меня за спиной, в темноте. Все это время выставлял меня дураком... А я, вместо того чтобы ненавидеть его... мне хочется свернуться таким незаметным клубочком... — Ему снова померещилась Синтия Повски, лоснящаяся от пота, задыхающаяся между оргазмами. — Сказать по правде, я в ужасе. Никогда в жизни мне не было так страшно.

— Мне тоже, — сказал Миа. — А я всего лишь сосед.

Томас понял, что он не шутит. Психопаты принадлежали к области кино, похотливых разоблачений в «Новостях» и клинических исследований, а не к тихому Пикскиллу. Культура определила для этих мест другие типы угроз, наметила сюжетные линии, позволявшие поселянам жить с достаточным комфортом. Выгнанные из дома мужья убивали своих жен и детей, но при этом соблюдали границы собственности. Гангстеры в бегах покидали город среди ночи. Террористы сбривали бороды, забывали поливать лужайки, но в остальных отношениях держались тише воды ниже травы.

Психопаты были нечто совершенно иное.

— Что, не по себе, Миа?

— Чертовски не по себе, дружище.

Томас глубоко вздохнул, сцепил пальцы над своим пивом.

— Послушай, я знаю, что не вправе говорить это, но держи рот на замке.

— Про тебя и Сэм? Или про Нейла?

— Про все.

— Удивляюсь, как ничто из этого не вошло в «Новости», — фыркнул Миа. — Все Костоправ, да Костоправ, да опять Костоправ.

— Нейл работал в АНБ, я ведь тебе говорил.

— Тогда почему за ним гонится ФБР?

— Внутреннее дело.

— Ну да, конечно, — кивнул Миа. — Кругом черт-те что творится, а они небось молчок... — Он швырнул кепку, и она покатилась по камням дворика. — Так хоть ты мне рассказывай.

Томас всегда измерял дружбу паузами. Живя с Нейлом в одной комнате, они практически часами могли не говорить друг другу ни слова. С Миа промежутки между шутками, наблюдениями или вопросами никогда так не затягивались, но почему-то казались более глубокими, значащими — скорее результатом взаимного уважения, чем скуки или рассеянности.

— Я когда-нибудь говорил, — отважился Миа после двух или трех задумчивых глотков, — что работал на Отдел Безопасности Отечества?

Томас чуть не поперхнулся пивом.

— Шутишь, старик, — сказал он, утирая рот рукавом. У этого человека сюрпризов было больше, чем в кармане у фокусника.

— Да просто технические контракты, — ответил Миа, вглядываясь в ночь. — Всякое-разное для АНБ, ЦРУ, даже помогал ФБР улаживать кое-какие конфликты.

Томас вытаращил глаза.

— Самозваный марксист работает на АНБ?

— Не забывай, что я стреляный воробей, — сказал Миа, начиная снова кокетливо растягивать слова. — Лучшую часть жизни я прожил под прикрытием.

Они засмеялись, затем снова настала долгая уютная пауза. Тысячи вопросов роились в голове Томаса, и не последний — почему Миа никогда не рассказывал ему, что работал на органы безопасности? Но он и без того знал ответ. Чем глубже погрязаешь во всех этих делах, тем меньше имеешь права рассказывать о них, особенно если речь идет о коммерческих контрактах, связанных с самой могущественной корпорацией — правительством США. Это была одна из причин, по которой в курятнике, населенном высокоучеными мужами, поднималось такое кудахтанье: это называлось Коммерциализацией Речи. Подобного рода вопросы интересовали Томаса, правда, не больше, чем войны в странах, которые он никогда не видал. Ему гораздо более нравилось слушать треп Миа. Это было вроде наблюдения за розничными торговцами: конечно, мысль о камерах, следящих за тем, чтобы с лиц продавцов и кассиров не сходили улыбки, вызывала дрожь, но с точки зрения потребителя это было очень неплохо. Даже Томас вынужден был согласиться, что делать покупки в «Уол-марте» приятнее, чем в «Таргете».

И, по правде говоря, жить в мире, где все держат рот на замке, было хорошо.

— Пока мы все про меня, да про меня, да про меня, — наконец сказал Томас — А как насчет про Миа, про Миа, про Миа?

Сосед номер один хмыкнул: это была их старая шутка.

— Отлично, — сказал он, пожимая плечами. — У нас с Биллом все отлично. Когда общаешься с Байблами, все отходит на второй план. — Он помолчал. — Страшно не хочется говорить, но раньше, когда вы с Норой все время ругались... — Миа запнулся, вид у него был виноватый.

Томас фыркнул и покачал головой.

— На вас было жалко смотреть, — закончил Миа.

— Дела обстояли так хорошо?

— Нет, дела с сексом обстояли хорошо.

Томас тяжко вздохнул. Хотя Миа не делал секрета из того, что он гей, чрезмерная настойчивость, с какой он упоминал об этом Томасу, заставила его предположить, что проблемы остались. Уже не впервые Томас задумывался над тем, насколько открыто держится с ним Миа. Конечно, он был до неловкости откровенен насчет своих отношений с Биллом, но почти никогда не упоминал о своем прошлом до приезда в Нью-Йорк. Порой казалось, что резкость его откровений, касавшихся личной жизни, была всего лишь искусным обманом: фокусник отвлекает внимание публики, прежде чем раскрыть ладонь.

Возможно, поэтому последовавшее молчание было таким... хрупким.

— Думается мне, надо будет присмотреть за детьми на той неделе, — наконец сказал Миа.

— Я тут бог знает чего навыдумывал, Миа, — со вздохом сказал Томас — Это просто...

— Да ты не волнуйся. Скоро школа. И потом...

— Что потом?

— Никогда не думал, что скажу это, но я люблю... — Он смущенно, что было так нехарактерно для него, отвел взгляд. — То есть я хочу сказать, что люблю их... Ты знаешь, отцовские чувства мне несвойственны — вроде там возиться с куколками, но...

Он виновато посмотрел на Томаса. Порой казалось, что Миа только и делает, что извиняется.

— Они взяли тебя за живое, — сказал Томас.

— Это они тебя взяли.

— Ну что, за них, — негромко произнес Томас, кивнув в сторону палатки.