Леонид Могилев - Черный нал

— Вот они!

Тот, оторопев, шарахается, отстраняется, Левашов опять готов стрелять. Я иду к вертолету уверенно, автомат у меня давно на груди.

— Ты кто вообще? — слышу я в спину, но уже поднимаюсь наверх, а там всего один боец, высокий и в бронежилете, а в кабине пилот. Тоже один. И похоже, из гражданских, арендованный, как и тот водитель, пожелавший срубить лимон и лежащий, сейчас где-то у дороги.

— Лед есть? В лед положить велели.

— Есть. Вот пакет.

Запасливый человек. Вот и лед приготовил. Наверное, из ресторанного холодильника или из ларька с мороженым.

— Держи пакет, — приказываю я и начинаю аккуратно укладывать туда особо ценный груз. Пакет с Тверской улицей, цветной, радостный. Иди куда хочешь. Пепси пей, гамбургеры ешь. Заслужил. Заработал.

— Сиди покуда. Мы сейчас, — говорю я.

В доме тишина, успокоение. Значит, Левашов уложил нашего гостя. Или наоборот. Обхожу избушку и от угла осторожно заглядываю в оконце., Левашов смотрит на меня. Ждет. Дает отмашку. Потом мы идем к вертолету, опять спокойно, размеренно, как и все, что делаем в этот день.

И только уже под винтами, когда наваждение и морок, должно быть, покинули хранителя борта в бронежилете, совершенно какого-то шкафообразного, и он должен вернуться из виртуальной реальности и положить нас лицом вниз на землю у черных, каких-то игрушечных колес вертолета, а воздух пахнет весной и железом, я вижу мешок в левой руке Левашова.

— Полковник!

— А!

— Несешь свою военную тайну?

— Несу.

— А я забыл.

— Что ты забыл? — оборачивается ко мне Левашов.

— Дневники. Дневники Старика.

— Ты не дергайся. Поднимемся на борт.

— Левашов, — уже тихо говорю я. — Мы с ним справимся. Стреляй сразу.

У Левашова уже тот автомат, из которого, наверное, убивали наших. Совершеннейший из автоматов. Маленький, легкий, с глушителем, со спаренными рожками на изоленте. Полковник уже столько народу побил сегодня, а одного и вовсе топором. Раскроил череп так, будто этим всю жизнь занимался, а не сидел в коммунистическом раю, под боком у безумной лаборатории.

— Иди первый, — говорит он тихо, подталкивает. Левашов прав. Ситуация подсознательная, и я в нее вписался. Я поднимаюсь на борт, а длинный этот ловец удачи зверем смотрит и свой ствол на бедре положил удобней, левую руку согнул в локте, ладонь сжата, ребро ее крутое и твердое…

Левашов стреляет из-под меня, короткой очередью, целясь в лицо, но промахивается, а последний защитник демократии уже откидывается вправо, перехватывает автомат и стреляет как бы не глядя, но пуст проем, за которым пихты и срез неба.

И тогда я, как вратарь на одиннадцатиметровом, отталкиваюсь левой ногой и лечу через весь салон, достаю левой рукой горячий край ствола, подбрасываю вверх, а он колотится, пульсирует, и пули прошивают тонкий металл фюзеляжа. Я получаю удар ботинком по лицу, страшный и точный, разжимаю руку… Только Левашов уже в салоне. Вторая его попытка удачная. Он бьет по рукам, по ногам, по голове, а тело расстрелянное, шкафообразное, все бьется, все хочет прикрыться простреленными длинными руками и наконец замирает.

Я врываюсь в кабину. Летчик откинулся в кресле. Он совершенно невменяем.

— Оружие есть? — Нет…

Я обыскиваю его тщательно, осматриваю кабину, зову Левашова.

— Посиди с ним, полковник.

— Брось ты эти эпистолярии. Лететь нужно.

— Куда лететь-то? В Шпанск?

— В Якутск.

— До Якутска не дотяну, — говорит вдруг пилот, пожилой летун, совершенно гражданский человек. Миссия Амбарцумова такая же неофициальная, как и наша. И может быть, никто не будет бомбить объект. Все это сказки для маленьких.

— Я до Якутска не дотяну.

— Сколько?

— Верст сто…

— Лети, куда дотянешь.

— Сейчас на связь вызовут.

— Откуда?

— Из части. Там остальные сидят у диспетчера.

— Молчи. Только молчи. Говори, что в салоне один. Что ждешь. Или убьем.

Я спрыгиваю на землю. В зимовье я никакого рюкзачка не видел.

Осматриваю все еще раз, переворачиваю трупы, перетерпев омерзение и ненависть, лезу в карманы Амбарцумова, нахожу бумажник, в нем деньги. Очень много денег. Он должен был расплатиться за все. Опять «Юрвитан» выплачивает мне суточные и прогонные. Еще я нахожу сумку. В ней разобранная снайперская винтовка, какая-то игрушечная, с глушителем, патроны в коробке. Беру и это. Еще здесь гранатомет. Шайтан-труба. Лежит себе под нарами. Выхожу на воздух и опять блюю.

— Летим, — орет полковник из вертолета, и лопасти уже раскручиваются, рычит машина, хочет убраться с поганого места. Тело уже без бронежилета, жалкое и неуклюжее, полковник сбрасывает вниз. Я бегу туда, где лежат штабелем романтики невидимых фронтов, и начинаю раскручивать спираль, все шире и шире, опять орет Левашов, бесится, но вот он, рюкзачок, скатился под горку, почти неразличим на мху, как будто кочка рыжая и никчемная. Каприз природы.

Мы поднимаемся резко, отчаянно, внизу последний приют наш на этой территории, а вот и объект, городок, часть…

… — Может, вернешься, полковник? У тебя же жена там есть?

— А как же? Потому и не вернусь…

А объект все же бомбят. Заходят раз за разом два звена и сносят красивые домики со всем скопившимся добром и злом. Это так неправдоподобно и неожиданно, что мы не верим, но видно отчетливо, как взлетают балки, кирпичи и прочее, такое надежное и комфортабельное, но уже выходит наша машина на курс и теперь видна по другую сторону бетонка, по которой движется колонна машин, а впереди БТРы. Мы уже не увидим, как несколькими часами позже расцветет над пожаром и суетой прекрасный и злой цветок плазмоида, устраняя свидетелей происшедшего. И только колонна мертвой техники останется на бетонке.

Мы садимся у дороги на Якутск. До города семьдесят километров.

— Живи, парень, — разрешает Левашов летуну. Только разбивает рацию, а радиобуй он выбросил еще у зимовья. Левашов человек основательный. Сам не пропадет и другим не даст. А главное, материальную часть знает. Настоящий полковник.

Мы останавливаем серую «Ниву». Я забираю сумку со снайперской винтовкой, автомат, хочу взять гранатомет, но Левашов не разрешает:

— На кой он тебе? Ты из него и стрелять-то не умеешь. Еще в меня попадешь… Тебе гарпуном сподручнее… Мемуары не забудь.

— Левашов. Я еще деньги взял. Много денег. Может, заплатим летчику?

— Ты все равно своей смертью не умрешь, пацан, — говорит Левашов, — Бог ему подаст. В аэропорт, — командует он. Оставляем машину в семистах примерно метрах, выбрасываем автоматы, снимаем камуфляж. Левашов связывает водителя, заталкивает ему в рот ветошь, оттаскивает от дороги. Не хватало, чтобы все рухнуло в последний миг.

Между тем мы в графике. Спецрейс прилетел сегодня в полдень. Это ЯК-40. Вот он стоит себе, прямо напротив здания аэровокзала. Летное поле почти пустое. Два ТУ и даже АН-2. Здесь ждут Грибанова, и мы долго ищем хозяина борта. Это очередной типаж из «Цели», и я долго объясняю ему, почему начальник задерживается. Показываю свое удостоверение, командировку, потом следуют звонки в Иркутск, в Москву, потом опять в Иркутск.

— Да нас сейчас возьмут тут. Пора бы уже, — говорит Левашов.

Все же мы идем в самолет. Смертельный холод сквозь пакет, мешковину проникает в меня, овладевает позвоночником, отчего ноги приходится передвигать запредельным усилием.

Никакого контроля спецрейса. Идем себе через летное поле, поднимаемся в салон.

Нам дают минеральную воду. Левашов отвык от цивилизации. Он вертит головой, удивляется, потом откидывается в кресле, закрывает глаза.

А под нами облака. Солнце совсем рядом, приходится закрыть занавеску и на облака глядеть в щелочку.

Амбарцумов был аналитиком. Финансовые риски обсчитывал. А уж простую ситуацию видел насквозь. Не ввел только одну составляющую. Человеческий фактор.

В Иркутске нас встречают прямо на посадочной полосе. Господин Крафт — глава «канадской» делегации. С ним два «референта». Высшее звание на Кубе — полковник. Эти выглядят майорами. Они только что пережили взлет и падение. Коменданте был так близок к спасению, коменданте принял бой, коменданте пал. Вот его руки. Вот его дневники. Один из майоров опускает свою руку в колотый лед, прикасается к тому, что лежит в нем, бледнеет. На глаза другого майора накатываются слезы. Наконец они забирают рюкзачок, мешок полиэтиленовый, с улицей Тверской на боку, выходят, идут по летному полю, мимо рабочих с тележкой, летчиков в фуражках и без, мимо автобуса с пассажирами. Там нельзя ходить посторонним, но их никто не останавливает.

Идут они к огромной машине, «боингу», который мечтает об огнях Анкориджа или Монреаля, пролететь над материками и океанами. А может быть, это будет Другой самолет. А может, и не самолет вовсе.