Анатолий Королев - Инстинкт № пять

Наконец я заснула.

Книжка выпала из ослабевшей руки на мягкий ковер из толстого ворса, чтобы я не услышала звука падения. Дверца топки слегка приоткрылась от тряски вагона, и прямо на раскрытую страницу спрыгнул красный и кровожадный уголек. Еще секунда — и на полу вспыхнет маленький уютный пожар и от любимой книжки останется лишь кучка пепла!

Слава богу, я слишком настрадалась, я слишком чутка, и, как только бумага затлела, я разом проснулась от волоска едкой гари в носу. Схватила бедняжку и, скинув гадкий уголек, раздавила огонек подошвой туфельки, отороченной мехом.

Уф! На ковре осталась черная роза.

Скверный уголек прожег только одну страничку.

Я осторожно сдула пепел и бережно спрятала книжку на самое дно заветной сумочки. Впредь надо будет держать бумагу подальше от огня — их любовь друг к другу слишком губительна.

Словом, мой ангел-хранитель отделался одним обгорелым пером в белом ливне крыла: что ж, я тоже прошла вброд через огонь, воду и кровь, но моя душа, надеюсь, осталась чиста. Я никого не убила, ни одного человека. Я не обидела ребенка, не унизила униженного, давала милостыню нищим, на моей совести только одно черное пятнышко — нечаянная смерть пестрой кукушки, которую я по неведению накормила отравленным зерном для мышей. И стало так. Надеюсь, Бог простит мне этот ожог и выдернет горелое перышко из крыла на Страшном Суде.

И был вечер, и было утро: день шестой.

Эпилог

Гибель Олимпа

Рассказ седьмой

Однажды поздней сырой осенью под вечер я ехал в трамвае № 23 по Беговой. В это время я уже окончательно обосновался в Москве, учился в пищевом институте, жил в общежитии для иногородних студентов. Обосновался в тайной надежде — вдруг кто-нибудь где-нибудь да и узнает меня на улице, в кафе. Окликнет. Хлопнет рукой по плечу: привет! Правда, я несколько изменил свою внешность, и вы понимаете почему, — я все еще боялся расплаты за свое бегство.

Так вот, когда трамвай помчал по Беговой и меня прижало к стеклу, я вдруг увидел странное сооружение, которое отступило в глубь улицы, — ядовито-желтое помпезное здание с колоннами, с конями на углах, с квадригой Аполлона над античной крышей! Боже, что это? Трамвай промчался дальше. Видение скрылось. Сердце мое забилось. Я кинулся к выходу, с трудом дождался следующей остановки и почти бегом вернулся назад. Но почему я не замечал его раньше? Сколько раз уже ездил мимо! Чем ближе подходил я к странному сооружению, тем больше замедлял свой шаг, тем сильнее стучало сердце. Как во сне, вступил я в гадкий запущенный скверик из уродливых тополей. А вот и разгадка — летом густые пыльные кроны скрывали фасад, а сейчас пора листопада, осень, голые ветки, хмурое небо, все насквозь…

«Вам плохо?» — спросил сердобольный прохожий, так помертвело мое лицо. — «Нет-нет, но что… что это?» — «Ипподром, — ответил он с удивлением на мой лепет и показал рукой в сторону касс: — Там можно купить билет. До конца бегов почти два часа. Вы вполне успеете, молодой человек».

С отчаянным сердцем и перекошенным ртом я вышел на трибуну. Да! Я все узнавал. Я вспоминал слова капитана охраны, который забирал меня из психушки, того, что увез меня из института в то гибельное утро, слова о том, что до потери памяти я был букмекером на бегах. И удачливым. Вот она, моя планида! Овальное поле с фигурками бегущих лошадей. Коляски жокеев. Электронное табло напротив трибун. Обшарпанные сиденья. Женский голос бубнил в динамике:

Сбавил Султан… Трапеция сбавила… В седьмом заезде впереди Грин Карт… За ним Фобос… Сбавил Деймос…

Последний день бегов.

Закрытие сезона.

Малолюдье.

Крап редких капель дождя.

Выиграл Грин Карт.

Спустившись с трибуны на тротуар, беспрестанно озираясь и откровенно вглядываясь в лица случайных людей, я шел к правому краю трибуны и… и вдруг заметил его! Шляпа, видавшая виды, висела на уголке стула. Незнакомец сидел за столиком под клеенкой в боковой ложе «для своих» и, положив руки на стол, смотрел на меня хмурым прямым взглядом. А когда наши взгляды встретились — первым еле заметно кивнул мне.

Этот еле заметный кивок отозвался в душе эхом пушечного залпа. Впервые в жизни кто-то узнал меня. Мне кивнули, как старому знакомому!

Я тоже кивнул в ответ и, потрясенно перешагнув через низкий барьерчик, поднялся прямиком к неизвестному, без приглашения отодвинул стул и сел напротив.

— Вы узнали меня? — выпаливаю сорванным от волнения голосом.

— Конечно, узнал, — он с раздражением вытащил из-под моего локтя программку для бегов и отодвинул от края в центр стола театральный бинокль. — Ты почти не изменился, Гермес.

— Кто? Кто я? Повторите!

— Ты? — незнакомец с удивлением окинул взглядом мое лицо, словно хотел убедиться, насколько я нахожусь в здравом уме, и, помедлив, с торжественной насмешливостью произнес:

— Ты — великий Гермес, один из двенадцати олимпийских богов. Ты — сын громовержца Зевса и плеяды Майи. Ты — повелитель природы. Вестник богов! Ты сопровождал души умерших в Аид и возлагал свой золотой жезл-кадуцей на их очи. Гермес Психопомп — проводник душ! Ты — покровитель торговли и путников в долгой дороге. Бог купцов и торговли. Ты — глашатай Зевса! Покровитель магии! Ты изобрел алтарь и жертву в виде сожжения жертвы. Ты составил алфавит, изобрел астрономию, музыку, литературу, создал искусство мер и весов. Ты — Гермес! Великое божественное дитя, воплощение египетского бога мудрости Тота. Ты — второе рождение Анубиса! Ты — владыка потустороннего мира. Властитель мистического! Хозяин будущего. Предсказатель судеб по лету камня, брошенного над гладью воды. Ты — Гермес! Глашатай Аида! Сын отца времени Зевса! Добыватель священного пламени. Уста богов, Гермес! Великое дитя метаморфоз. Повелитель всех превращений. Тысячи жрецов день изо дня приносили тебе несметные жертвы. Ты — Гермес! Ты — великий Меркурий! Ты — Бог! И этим все сказано.

Закончив говорить, он встал и отвесил мне поклон, полный неожиданного трепета и волнения.

Я выпучил глаза: в своем ли он уме?

Тут в моем мозгу грянули слова капитана охраны о том, что моим соседом в психушке был некто Носов. Курносов? Да, Павел Курносов, который воображал себя античным богом сна Гипносом.

«Это мой сосед по палате», — подумал я.

Словом, я не знал, что отвечать, — за столиком повисло неловкое молчание.

— Ты нашел Герсу? — спросил он.

— Какую еще Герсу?

— Ты знаешь ее под именем Лизы Розмарин, — бросил он почти безразличным тоном, будто речь шла о потерянной безделушке.

— Розмарин! — имя врага ударило, словно током по пальцам.

— Откуда ты знаешь о ней? — я перешел на «ты».

— Я? — удивился он в свою очередь. — Ты действительно все перезабыл, Гермес. И хотя я не вхожу в плеяду великих богов, все-таки мы тоже боги. И не можем не знать Герсу… Разве Эхо не вернул тебе память?

— Эхо! — в волнении я вонзился ногтями в ладонь незнакомца. — Откуда ты знаешь Эхо?

— Отпусти, — незнакомец брезгливо выдернул руку из тиска, — я не раз говорил ему, что убить ее невозможно. Зевс не воскреснет. Воскресение навсегда отобрано у богов. Олимп остается пуст. И миром по-прежнему будет править Христос. Но упрямец стоял на своем. Где он?

— Кто?

— Тот, кто назвался именем Августа Эхо? Тот, кого ты знаешь под этим именем?

— Но Эхо мертв, — совсем растерялся я, выбалтывая государственную тайну. — Еще летом он погиб. Сгорел заживо. Превратился в головешку.

— Его хоронили без жертв и почестей?

— О чем ты?!

— Не зря меня мучили дурные сны. Не зря! И его она тоже убила, Гермес. Эй! — он махнул рукой в сторону и заказал официанту две стопки водки.

Тут я вовсе опомнился: он же медиум! Капитан говорил о нем как о сильном медиуме, который их так заморочил, что чуть было не вышел на свободу вместо меня. Он спал на кровати у самой двери… Да он просто прочел все имена в моей голове!

— Ты же медиум, Курносов! Медиум, а не бог сна Гипнос! Ты прочел все, что сказал, в моей памяти… ха-ха-ха, — но смех мой вышел похожим на кашель.

Официант поставил на стол две стопки водки.

— Пей и не говори чепухи! Здесь принято водкой поминать души умерших, — он толкнул рюмку, и она подъехала по клеенке к моей руке. — Я не помню своих нынешних имен, Гермес, — продолжал он, — да и не вижу смысла их помнить. Это ведь человеческие имена. И ничего я не читаю в твоей голове, Гермес. Потому что она абсолютно пуста! Ты даже забыл, что ты великий Гермес — сын Зевса.

Я вцепился в хрустальную ножку, как утопающий в соломинку. Я не верил ни одному слову безумца, но все, все, что говорил сейчас душевнобольной, касалось самых сокровенных тайн моей жизни. О них бы я стал говорить хоть с самим чертом с рогами! А вдруг несчастный извергнет в своей речи нечто такое, что озарит мою жизнь светом правды, вдруг…