Питер Альбано - Поиск седьмого авианосца

— Точно так. Базовая модель «А—32» способна подавлять все электронные импульсы противника и в широком диапазоне и «точечно».

— Но ее-то можно засечь? — сказал Бернштейн, поглаживая бороду.

— Вопрос уместный, — вступил в разговор Аллен. — Она подает сигнал, который может быть перехвачен.

— Иногда лучшая защита от радара — отсутствие радара. Полное радиомолчание. Все стрелки — на ноль. Мы этому научились в пустыне, — сказал Бернштейн.

Аллен кивнул:

— Ирвинг, вы правы: у боевых действий на море и в пустыне очень много общего. Иногда в самом деле лучше обойтись без всего этого, — он широким жестом обвел ряды компьютеров и радарных станций слежения за воздушным, надводным и подводным пространством. — Затаиться. — Он повернулся к Бренту: — Что вы сегодня такой тихий, лейтенант? — Он внимательно вгляделся в еще покрытое кровоподтеками и синяками лицо. — Как ты себя чувствуешь, Брент?

— Спасибо, сэр, хорошо.

— Завтра идешь в увольнение?

Брент залился краской.

— Завтра.

— Понятно, — протянул адмирал так многозначительно, что все улыбнулись.

Храм Ясукуни, находившийся в парке Китаномару справа от императорского дворца, представлял собой ничем не примечательную постройку в стиле XIX века, о назначении которой говорил лишь шелковый тент с вытканными на нем хризантемами. Когда Брент и Маюми вошли в парк, переполненный, словно ярмарочная площадь, веселящимися людьми, лейтенанту показалось на миг, что он снова попал в Диснейленд. Маюми, ослепительная в белой шелковой блузке и черной юбочке до колен, открывавшей крепкие стройные ноги, повернулась к нему и пояснила:

— Наше отношение к смерти не то что удивляет, а ошеломляет людей с Запада.

Брент улыбнулся, благо теперь это не причиняло ему боли — все его увечья, за исключением укуса на шее, почти совсем зажили: губы приобрели обычный размер и форму, опухоль вокруг глаза спала.

— Я знаком с этим отношением. Не забудь, Маюми, — ему доставляло удовольствие обращаться к девушке на «ты», — что здесь покоится прах моих товарищей с «Йонаги». Они верили в это, сражались за это и отдали за это жизнь.

Они стали молча пробираться сквозь оживленную толпу. Почти все шли парами, взявшись за руки. Девушки были одеты либо по-европейски, как Маюми, либо в яркие кимоно-юката. Брент с волнением ощутил, как маленькая ручка Маюми скользнула в его ладонь. Совсем рядом он чувствовал ее тело.

К храму вела широкая аллея, по обе стороны которой стояли деревья, украшенные бесчисленными бумажными фонариками, слышались музыка и пение. Подойдя к дверям, на которых красовались резные изображения все тех же хризантем, они остановились рядом с сотнями других паломников — одни по-военному вытягивались в струнку, другие хлопали в ладоши, чтобы, по древнему обычаю, привлечь внимание богов, третьи бросали монетки в особый ящик, укрепленный у входа.

— Сюда приходят целыми семьями, — сказал Брент, оглянувшись по сторонам.

— Да, у нас принято совершать такие паломничества всем вместе — внукам, родителям, бабушкам и дедушкам. — Показав на открытый павильон, где под звуки оркестра танцевало не меньше шестидесяти человек, Маюми пояснила: — Этот обряд называется «бон-одори». Праздник смерти.

— Знаешь, Маюми, мне это очень трудно понять, — сказал Брент, в памяти которого всплыли сотни изувеченных трупов — моряков с «Йонаги».

— Конечно, — кивнула она. — Ты же христианин. Для тебя смерть — ворота, через которые ты пойдешь на Страшный Суд. — Она крепче стиснула его руку и шепнула в самое ухо: — Ворота захлопываются, отсекая прошлое, и начинается новая, потусторонняя жизнь.

— Верно, — сказал Брент.

— А нас — синтоистов и буддистов — смерть не пугает.

— Особенно самураев.

— Никого не пугает, Брент, никого. Наша вера исполнена оптимизма. Буддизм обещает возрождение в другом качестве, а синтоизм обещает, что жизнь будет продолжаться вечно в мире «ками», где боги и смертные смешиваются или, вернее, сплавляются воедино.

— И если ты принял смерть, достойную самурая, тебе гарантирована вечная загробная жизнь вместе с другими героями.

— Точно, — она показала на храм. — Все их души — здесь.

— Да, я знаю.

Она поглядела на него с состраданием:

— Брент, я вижу, тебя все это угнетает.

— Но ведь это я потащил тебя сюда, — улыбнулся он.

— Ты должен был это увидеть.

— Неодолимое желание.

— А сейчас у меня неодолимое желание поесть чего-нибудь.

— Я знаю несколько отличных ресторанчиков.

— В ресторан мы пойдем в следующий раз. А сегодня поедим у меня.

— У тебя? — переспросил Брент, как зачарованный глядя ей в глаза.

— Да.

Они двинулись к выходу.

Брент сидел за стойкой в маленькой кухне Маюми на высоком табурете, но все равно ноги его упирались в пол.

— Еда в западном стиле, — сказала Маюми, ставя на стойку тарелки. — Стейк, печеный картофель, капуста-брокколи, фасоль и на десерт — лимонные меренги.

— О Боже! — Брент взял на изготовку нож и вилку. — Я целый год не видел ничего подобного!

— Мы, японцы, умеем чтить и чужие традиции.

— Это очень отрадно, — сказал он и отрезал первый кусок стейка.

Минут через двадцать его тарелка была пуста, а сам он переместился на длинный диван, стоявший у мраморного стола. Маюми принесла ему чашку кофе и присела рядом.

— Я рада, что все твои болячки зажили, — она взяла его большую руку и повернула ее к свету, — быстро, как на собаке. — Она опустила его руку, но продолжала держать ее в своей и внимательно осматривала его лицо. — Вы обрели прежнюю красоту, лейтенант Росс.

— Ты хочешь сказать, что в прошлый раз она несколько потускнела?

Ее смех зажурчал как шампанское, льющееся в хрустальный бокал.

— Еще бы не потускнеть при свете таких ослепительных «фонарей» под глазами!

Брент, засмеявшись, обхватил ее узкие плечи, а когда она взглянула на него, притянул ее к себе или сам был притянут к магниту ее губ — полуоткрытых, мягких, горячих, жаждущих, прячущих проворную скользкую змейку языка. Руки ее обвили его шею, и совсем рядом он ощутил бешеный стук ее сердца. Груди ее прижимались к его груди, и Брент почувствовал, как запульсировала в венах горячая кровь. Но в эту минуту она случайно задела закрытую бинтом рану у него на шее, и от острой боли, пробившей все его тело, подобно электрическому разряду, он дернулся и отпрянул.

— Ох, Брент-сан, извини… Твоя рана…

— Черт с ней, не обращай внимания!

Но она уже отодвинулась.

— Уже поздно, Брент-сан, а мне завтра рано вставать… У меня с утра лекция… — Поднявшись, она потянула его за руки. — Ну, пожалуйста, вставай…

Брент неохотно подчинился. По-прежнему не выпуская его рук, она попятилась к двери, прислонилась к ней спиной.

— В воскресенье, Брент-сан.

Он приник к ней всем телом и прошептал, щекоча ей губами ухо:

— Так, значит, ты сама решаешь?..

— Сама, — шепнула она в ответ.

— И что же ты решила?

Она коротко, нервно рассмеялась.

— Может быть, в воскресенье решу…

— Я знаю один потрясающий ресторан…

Она не дала ему договорить, губами зажав ему рот. Теперь Брент чувствовал все ее длинное, гибкое, упругое тело, которое, казалось, сплавляется воедино с его телом. Потеряв голову, он в самозабвении лихорадочно водил ладонями вдоль ее спины, бедер, зада, тронул напрягшиеся груди.

— Нет, пожалуйста, не надо… — задыхаясь, шепнула она.

— Это не лучший способ выпроводить меня, — пробормотал не в силах скрыть досаду Брент.

Она развернула его к двери, поменявшись с ним местами.

— Прошу тебя, Брент… Не сегодня. В воскресенье.

Дверь открылась.

— Ладно, — хриплым от еще неулегшегося возбуждения голосом сказал он. — В воскресенье.

За спиной у него щелкнул замок.

…Суббота тянулась бесконечно. Что бы он ни делал в этот день, образ Маюми неотступно стоял у него перед ним, глаза смотрели со страниц технических справочников, вкус ее губ он ощущал на своих губах, а руки, казалось, помнили прикосновения к ее телу. Это было восхитительно. Это было мучительно.

Утро он провел в БИЦ вместе с Аланом Пирсоном и единственным, не считая Брента, американцем, внесенным в судовую роль «Йонаги», — штатным шифровальщиком Дэнни Мэнефи. Втроем они осваивали новое оборудование, то и дело заглядывая в справочники и руководства. Мучительным усилием воли он пытался отвлечься от мыслей о Маюми, но образ ее вновь и вновь представал перед ним. Около полудня лазерный принтер вдруг ожил и с бешеной скоростью за несколько секунд покрыл бумагу двумя тысячами знаков. Мэнефи оторвал от рулона сообщение, сложил его, спрятал в конверт и протянул Бренту:

— Это для адмирала Аллена.