Маша из дикого леса - Дмитрий Александрович Видинеев

– Кто? – послышался недовольный голос с той стороны.

– Отворяй, мать твою! – выкрикнул Мотя, нервно расчёсывая ссадину на запястье. – За бухлом пришли, не видишь?

– В долг не даю.

– Деньги есть, – соврала Грыжа. – Открывай, давай. Пять пузырей купим.

Её слова стали для Барсука серьёзным аргументом. Он поспешно отворил дверь и продемонстрировал беззубую улыбку в обрамлении белёсой щетины.

– Пять бутылок?

– А может, и все десять, – Грыжа пихнула хозяина в грудь, отбросив к середине прихожей. – А может, и двадцать.

Она грузно переступила порог. За ней последовал Мотя. Барсук испуганно захлопал глазами.

– Да вы что?… – промямлил.

– Дело у нас к тебе серьёзное, – спокойно пояснила Грыжа. – Моть, закрой-ка дверь, чтобы не дуло.

Барсук скривился и, с видом обречённого на казнь, пошёл в комнату. У них дело к нему? Ну-ну… Да какие вообще у этих двух выродков могут быть дела? Из всех деревенских он испытывал особое отвращение только к Грыже и Моте. И вот нате, пожалуйста – впустил в дом именно их. А ведь до этого вообще никого не впускал в своё жилище. Выносил бухло на крыльцо, где с ним расплачивались местные пропойцы. Мой дом – моя крепость, как говорится. Хотя, какая там крепость. Жалкая лачуга. И жизнь в постоянном страхе. Раньше хотя бы сын мог заступиться, если что, но однажды тот отправился в город, где, как он заявил, намечался хороший калым, и не вернулся. Без вести пропал. С тех пор Барсук и начал опасаться, что кто-нибудь рано или поздно заявится к нему со злым умыслом. Пока обходилось – деревенские мужики хоть и презирали его, как барыгу, торгующего не самым дешёвым пойлом, но не трогали. А эта поганая парочка? Грыжа уже пихнула в грудь так, что однозначно синяк останется.

Выродки. Алкашня конченная.

Впрочем, Барсук раньше тоже крепко выпивал. Но пришлось завязать после инфаркта. Страх оказался лучшим лекарем-наркологом. Очень уж пожить ещё хотелось, сына дождаться – верил, что тот когда-нибудь объявится: здравствуй, батя, вот и я! А после выписки из больницы ещё и фобия появилась: как представит себя в гробу лежащим, так тело всё немеет и накатывает жуткая паника.

Бросив пить, Барсук заделался барыгой, или, как он сам себя называл «бизнесменом» – нравилось ему это новомодное словечко. Большую часть пенсии тратил на сахар. Ставил брагу, гнал самогон. Старался, к делу относился уважительно – травки разные в продукцию добавлял, дубовой корой подкрашивал. В покупателях недостатка не было. Самогон ведь он не только местным продавал, но и в город возил, где сбывал его по нормальной цене одной знакомой бабе, которая, в свою очередь, перепродавала купленное с наценкой. Так и жил. Даже поправился немного. К тому же, он единственный в деревне, кто завёл хоть и мелкое, но всё же хозяйство: десяток кур в курятнике, теплица, огород. Коза! По местным меркам он считался ну очень зажиточным, и этот факт вызывал в нём злорадство: он ведь смог! А остальное дурачьё пускай и дальше в дерьме копошится. Как говорится, кто что заслужил. Впрочем, зажиточность и страх вызывала – побочный эффект успеха.

Вполне обоснованно, как выяснилось.

– Нужен самогон на халяву? – с надеждой спросил он, обращаясь к Моте, которого считал более опасным. – Могу дать бутылку.

Ему невыносимо хотелось, чтобы поганцы ушли, и одной бутылкой он решил пожертвовать, хоть жадный делец внутри него и пытался протестовать.

– Бутылку? – Грыжа скорчила кислую гримасу. – Нет, козлина, так дело не пойдёт. Правильно я говорю, Мотя?

Тот подошёл к Барсуку, приблизил вплотную лицо к его лицу, ощерился, дыхнув густым перегаром.

– Всё верно. Малова-то будет.

Он отстранился. Теперь к хозяину дома подступила Грыжа.

– Сегодня мы заберём у тебя три… Нет, четыре пузыря. И пожрать что-нибудь. А потом…

– Но как же так?! – не выдержал Барсук. Его голос сорвался на фальцет. Для внутреннего дельца это уже было слишком. Четыре бутылки? Да ещё и еда? И всё на халяву? – Я не могу, не могу!

Грыжа резко схватила его за горло, грязные ногти вонзились в плоть.

– Четыре! Пузыря! – прошипела она. – И жратва! И не только сегодня. Будешь снабжать нас постоянно. Когда потребуем. С тебя не убудет.

Ногти распороли кожу, в ранках показалась кровь. Барсук захрипел, вытаращив глаза. Лоб покрылся каплями пота.

– И деньги будешь давать, – наседала Грыжа. – Я же знаю, с продажи бухла ты немало имеешь. Часть будешь отстёгивать. Не бойся, разорять мы тебя не собираемся. Меру знаем. И для тебя будет кое-какая польза… Если кто обидит, нам скажешь. Разберёмся, поможем.

– Впряжёмся, не сомневайся! – поддержал Мотя. – Всё будет чин чинарём.

Грыжа склонилась, зашептала Барсуку на ухо:

– И не вздумай никому жаловаться. Если в твоей башке хотя бы мысль такая появится, я узнаю, – она прикусила краешек уха. Разжав зубы, добавила: – Я особенная.

Барсук задыхался не только от её пальцев на горле, но и от жуткой вони. Ну почему эта бабища не оставит его в покое?

– Ты ведь никому о нас не расскажешь? – почти ласково спросила Грыжа.

Он с трудом выдавил:

– Нет.

Никак не мог смириться с тем, что придётся постоянно платить дань этим мразям. Решил пока пообещать всё, что они требовали – лишь бы ушли, – а потом он что-нибудь придумает. Должна же на них найтись управа? У него даже сейчас начал зреть план: заплатит крепким городским парням, так те живо с вымогателями разберутся.

Грыжа отступила на шаг, смерила Барсука внимательным взглядом.

– Ты ему веришь, Моть?

Тот прищурил глаз, хмыкнул.

– Брешет рожа барыжья.

– Брешешь? – Грыжа резко подалась вперёд, отвесила Барсуку оплеуху.

Он заскулил, пуская слюни. Решил унизиться, лишь бы убедить их в своей полной покорности. Пролепетал:

– Не брешу. Клянусь.

Ему вдруг показалось, что в комнате стало темнее. Лихорадочно скользнул взглядом по окнам, затем посмотрел на Грыжу…

И тут его накрыло.

Он увидел себя, лежащим в гробу. Белое, как мел, лицо. Руки, сложенные на груди. А вокруг гроба копошилось, ворочалось что-то тёмное, бесформенное. Тонкие сумрачные щупальца потянулись к трупу, коснулись его – сначала осторожно, словно пробуя на вкус, а потом… Потом они с плотоядной жадностью оплели ноги, тело, полезли в рот, ноздри, уши. Сквозь веки вонзились в глаза…

Барсук завыл от ужаса. Его била крупная дрожь. Грыжа влепила ему пощёчину.

– Эй!

– Приступ, что ли какой? – Мотя растерянно топтался на месте. – Ка бы ласты не склеил!

Ещё пощёчина.

– Да прекрати ты уже выть!

Барсук тонко пискнул, и замолк. Он поднёс дрожащие пальцы к губам, с опаской посмотрел на Грыжу и сразу же