Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

никто из этих беспомощных взрослых мудил не помогает никому из нас, детей. Только посмотри на себя, жалкое ты дерьмо. Посмотри на Лили и на сраный «МакРиб» в ее грязных пальчиках. Да здесь же должен быть стол, мать твою. За столом люди, типа, едят. Вилками, ножами и всем прочим. Должны быть салфетки, чтоб харю вытереть, как оно и подобает цивилизованным человечкам. Тарелки! Робби, драть тебя в зад, – да хоть бы тарелки!.. Может, ты их вымоешь? Да сколько можно – ведь Лили еще ребенок! Ребенок, мать твою! Нельзя ей расти в этой пакости, в грязи и среди говна: она же тоже закончит как ты, Робби, или как Кайл Кетчам, шестьдесят девятый, мать его, номер! Или, на крайняк, как кто-нибудь из этих гребаных детей, хэллоуинских попрошаек, идущих по этой гребаной улице навстречу своей гребаной гибели прямо в эту, мать ее, гребаную секунду!..

Робби стоит и все это смиренно приемлет. У него в патлах луковое кольцо. На щеку налип маринованный огурчик. Под глазами соус чипотле – будто он им расплакался. Когда у меня заканчиваются объедки, я швыряюсь чем попало: компьютерная мышь, хоккейная шайба, красивый камень-жеода, все идет в дело. Жеода влепляется Робби аккурат под ухо, но ему хоть бы хны, он только стоит, моргает… кровавая юшка уже течет, а он стоит и моргает. Из-за своей дряблости он – будто испуганный маленький ребенок. Как и мы, он ничем не лучше нас, и, если это правда, как нам быть? Мне становится безумно грустно, и это бесит еще сильнее, но мне больше нечем швыряться, я расчистил самую настоящую полянку в этой засранной гостиной – и теперь обхожу по краешку большую оранжевую лужу газировки из «Мака».

Да только хрен там, все равно поскользнулся и завалился. И сел в эту лужу точнехонько жопой – газировка пропитывает седалище до самых трусов. И тогда я вытаскиваю из обувки вставные зубы Гришнака и фиолетовую краску для лица – все равно эта херь не того оттенка, что нужен, – и швыряюсь ими тоже. И сердце мое надламывается, ведь у меня были планы!.. Я запланировал все сделать как надо – чтобы Даг сочла меня умным, способным малым. Но теперь, конечно, хрен там плавал. Теперь никогда ей не узнать, какой я, – и ни одна живая душа не увидит всего того, что я там себе нафантазировал.

Душ

Последнее, что осталось выкинуть, – мой сюрикен. Чувствую, как кровь Гвендолин запекается на нержавеющей стали. У меня в голове проигрывается видео про то, как я Робби тем же способом отделываю: как это жирное суфле, что у него заместо шеи, расходится, и черная злобная кровь толчками наружу рвется. Но вот какой вопрос меня прямо-таки мучает: можно ли устранить Робби так же милосердно, как ту засиженную клещами псину?

Может кто-то сказать наверняка?

Как много кругом невыносимого шума. Лили-путка скулит, ей страшно. У Робби выворачивает живот после хавки из «Макдоналдса». А я вот икаю, ибо мой организм – капризная сучка. Весь инструментарий ниндзя я отправляю в напольные мусорные залежи. Рукавом куртки, где надпись «С ними пещерный тролль» (кто знает, может, тролль тот – это я), утираю, значит, с лица горячую драматичную жижу. Весь этот драматизм нам не на руку. И плевать, что Дик Трикл говорил про мои кривые дорожки. Лили-путка, Даг, Робби и я – вот все пути, которыми я хожу. Лучше принять это как данность. Мы – это квартет, и кто-то должен идти впереди. Почему бы не мне занять эту позицию? Для чего я еще, мать его, нужен?

Пакеты из «Уолгрина» валяются там же, где я их бросил. Роюсь внутри – и достаю дезодорант, жидкость для полоскания рта и одеколон, купленные Даг; все это добро бросаю к ногам Робби.

– Ступай в душ и отмой там свою жирную жопу, – говорю я, но слова звучат без силы, без нажима и задора, и это пугает. Мотаю сопли – и припечатываю для верности: – Ни один ребенок не возьмет конфету у стремного вонючки.

Я не смотрю на Робби, когда говорю это. Ни на что не смотрю. Все, что мне нужно видеть, – изнанка век, но море проблем человеческих порождено тем, что нельзя закрыть уши, как бы сильно ни хотелось. Поэтому я прекрасно слышу, как Робби наклоняется, при этом выводя смачную руладу на задней трубе, подбирает все эти добропорядочные средства для ухода за собой и до одури медленно плетется через всю комнату: шарк-шарк-шарк. Вот этот мудак наступил на пакет из «Макдоналдса»: хряп-хряп. Добрался-таки до ванной – там душ бьет тугой струей: плясь-плясь, будто кровь из перерезанной глотки.

Музыка

В доме воняет тухлыми яйцами, потому что вода в трубах Желтой улицы очень уж поганая. Робби только что принял душ и весь сияет, как кит. Телеса он забрил наголо, и все его партаки выставлены на всеобщее обозрение. Крест с Иисусом – на руке, злобный мангуст – на спине, на ноге – что-то наподобие газонокосилки, хотя там, конечно, хрен разберешь. Чернила явно дешевенькие были, так что все это добро выцвело – и вдобавок зацвело прыщами.

Жаль, что я не могу перестать смотреть. Не потому, что жирная задница Робби вызывает у меня отвращение, а потому, что он болен. Толстяк чертовски болен. Когда его стошнило в первый раз, это было так эпично, что мы с Лили зашли глянуть и прифигели не по-детски. В туалете нашим глазам предстал самый настоящий фарш из «маковского» ассортимента. Как-то даже и поверить было сложно, что человек может в одиночку умять вот столько. Робби сильно трясло, он держался за вешалку для полотенец, чтобы не упасть, бледный как полотно. Даже губы – и те побелели. Мы с Лили поспешили убраться оттуда, но я успел заглянуть в душ. Тоже, мать его, сущий суп из фастфуда. Листья салата, помидоры и ошметки котлет до того сильно забили канализацию, что в кабинке намертво встала гнусная розовая водица.

Во второй и в третий раз, когда Робби рвало, мы не стали смотреть.

Лили первая замечает охотников за конфетами, настырно тарабанит в окно, чтоб я вот точно подошел глянуть, что за дела. Да, никакой ошибки. Мамочка с двумя сыновьями в костюмах смурфиков или черничных человечков, ну, короче, преобладающий цвет образа – синий. Прямо сейчас они прогуливаются по другой стороне Желтой улицы, но скоро навострятся в нашу сторону. Уже половина шестого. Поздно, поздно