Алексей Евдокимов - Ноль-Ноль

— …На деле играя в ту же игру… — Никеша подбросил монетку, поймал и, перевернув ладонь, припечатал к столу. У наших, подумал, тема везде одна. Что болит, о том и… «Россия для нас — родовая травма». Кем сказано?..

— Вообще это уже не просто маразм, — Марат вдруг грохнул стаканом о столешницу, — а маразм какой-то многослойный. Мы сами довели собственную страну, собственную жизнь до такого состояния, что всматриваться и вдумываться в происходящее — себе дороже. Тогда мы дружно позасовывали головы даже не в песок, а в компостную кучу — и теперь, значит, со знанием дела, с утомленным похмыкиваньем пресыщенных аристократов вальяжно констатируем, что, мол, три карата в пупке это отстой, колхоз и мода позапрошлого сезона, а вот двенадцать в заднем проходе! О! самый что ни на есть писк… А потом сами же спохватываемся и начинаем охать: гламур, блин, заел!..

Мужик оживал на глазах: разговор, что ли, его расшевелил?.. Тот еще бюргер, подумал Никеша, косясь на Марата.

— Не понимаю, чего вы удивляетесь, — повозил он по столу пинту «Килкенни». — Естественно, страна, где по семьдесят-восемьдесят тысяч человек загибается в год от передоза всякой самопальной ангидридки или героина, бодяженного известью и крысиным ядом… Где только в одной какой-нибудь Иркутской области бухающие разведенный растворитель подыхают от отравления по десятку-полтора особей еженедельно, а в Москве в гламурной, на хрен, Москве! — по сотне в месяц… — Никеша и сам чувствовал, что расходится. — Ну и чего — вы полагаете, это удивительно, если именно такая страна дружно бросается дрочить на блондинку в мармеладе, лимонаде, ламинаде?..

(Вот интересно: после пары месяцев на Земле обетованной, непохожей, противоположной, ПОЛЯРНОЙ отечеству во всем абсолютно, — причем количество тут знакомых и повсеместная родная речь ощущение ирреальности России парадоксальным образом только усиливали — он уже вроде и не мог воспринимать дом как объективную действительность… Но стоило появиться человеку ОТТУДА, как моментально принялось таять окружающее, словно он возвращался от чудного, цветного, безмятежного сна к единственно возможной тошнотворной яви…)

— Мне нравится альтернатива… — пробормотала Маша и хлебнула своего красного вина.

Они замолчали. (Только тут стал слышен не по-здешнему деликатный галдеж компании молодняка через столик: то ли в честь Шаббата те скромничали, то ли вообще были туристы. Хотя говорили вроде на иврите…)

— Тем более, что она ложная, — произнес поле паузы Никеша таким вдруг напористым тоном, что остальные одновременно на него посмотрели. — Какого черта! Мне всю дорогу впаривают выбор между надутым, как гондон, посетителем понтового ресторана и заживо разложившимся глотателем стеклоочистителя. Хотя, имея головной мозг вместо пары ганглиев, нетрудно ведь допереть, что по сути между этими вариантами разницы-то нет! И что настоящий, осмысленный выбор, то есть вообще человеческое существование как таковое, начинается только за границами описанной, блин, парадигмы!..

— В этих границах находится подавляющее большинство твоих соотечественников, — заметила Маша. — Во всяком случае, их сознание…

— Тем хуже для моего отечества, — раздраженно дернул плечами Никеша. — Но что это меняет для меня лично? Почему я должен иметь ко всему этому какое-то отношение? Да наплевать мне, ребята, на ваши онанистические мантры: статусы, бабки, бренды, понты, пальцы… Типа вопрос действительно стоит так: хорошо это все или плохо?.. — Никеша помотал головой, словно вытряхивая из нее только что озвученное. — Да для нормального человека этого вообще не существует! — он пристукнул обеими руками по столу, едва удержавшись, чтоб не врезать от души. — Блин… Человек, если он человек, просто никогда не станет уделять этому бреду сколь-нибудь серьезного внимания! Не-ин-те-рес-но мне это! Никогда я не буду жить этим, как этим можно жить? Это же все какой-то малярийный галлюциноз, не сопрягающийся с объективной реальностью…

— Ну почему не сопрягающийся… — качнул бровями Марат. — Просто это проекция ряда человеческих качеств: жадности, тщеславия…

— Не столько человеческих, сколько скотских, — уточнил Никеша.

— Да тоже, Никит, человеческих… Скажем, тех, что в человеке от скота… Но отвратность торжествующих нынче установок в том, что принято считать: этой своей частью наша натура исчерпывается. Хотя на самом деле…

— …На самом деле, — перебил Никеша, — человека, в целом, как вид, до набора рефлексов утоптать все равно невозможно. Природа его этому противится. Он — все равно объемней, сложней, многомерней. Я не к тому, что он там сильно гордо звучит, а просто к тому, что не упихивается ни в одну из до сих пор предложенных трактовок, как идеалистических, так и наоборот. И уж точно — в такую убогую. Все равно ему сплошь и рядом нужно большего, хочется странного, ненасущного… того, что он сам часто затрудняется понять и сформулировать… И сколько ни корми его телевидением, все равно в каждой популяции будет рождаться определенный процент, к такому корму невосприимчивый. И сам факт нашего здесь трепа — факт и содержание — исчерпывающее тому доказательство…

— Страшно узок их круг, — тихо нараспев произнесла Маша, — страшно далеки они от народа…

— А что народ? — процедил Никеша, ни на кого не глядя (вспомнив древнюю похабную Антонову присказку). — Народу — х… в рот. А он улыбается: «Два, — говорит, — полагается!»

— Слышу голос настоящего демократа, — фыркнул Марат.

— Да нет никакого народа! — досадливо отодвинул опустошенный стакан Никеша. — Я вообще не уверен, что стоит говорить о людях в среднем, в массе. В массе человек выходит как раз таки быдлом. Подгонка под общий знаменатель, как правило, и упрощает его до естественной, то есть скотской основы. Общее у людей — их биологический базис. А собственно человек, то есть индивидуальность, начинается с того, что у каждого — свое. Человек — тварь штучная. По определению. Я, лично, — сам по себе, я не репрезентирую никакую массу. Но ведь и каждый, вообще каждый, — сам по себе…

Че-то я, однако, разошелся, подумал он. Оглядел пустую посуду, подкинул монетку и осведомился:

— Ну что, сидим тут или пойдем?..

3

Апартаменты Машкиного приятеля имели место на втором и последнем этаже довольно обшарпанного дома на Эйлатской, крошечной улочке, запутывающейся в полутрущобный лабиринт справа от Nissim Bachar (если идти наверх, к Яффской), на горке. И состояли из единственной комнаты с кухонной выгородкой и балконом, откуда открывался вид на плоские крыши, теснящиеся беленые стены, ящики кондиционеров и бочки бойлеров. Балкон напротив — деревянный, крытый, резной — частенько экспонировал живописный быт огромного ортодоксального семейства.

Квартира находилась в состоянии недоделанного ремонта: полиэтилен, обтягивающий двери, тревожно шелестел на сквозняке, по углам стояли торчком полупустые бумажные мешки с замазкой, исторгавшие при неосторожном касании выхлопы белой мажущей пыли. Мебель почти отсутствовала. Никеша с Маратом грели электрочайник на свежеуложенной напольной плитке и пили черный чай из пакетиков, сидя на балконе на связанных стопками разноязыких (но все — с латиницей) книжках, заедая йогуртами из супермаркета.

— Я так понял, ты в Иерусалиме не первый раз? — спросил, облизывая ложку, Марат.

— И даже не второй…

…В первый свой визит сюда он пошел в храм Гроба Господня. Туристов, выстроившихся в очередь вокруг Кувуклии, здоровенный бородатый греческий монах пускал в часовню маленькими порциями, бесцеремонно отсекая лишних. Монах-католик — сапожно-черный негр, перепоясанный веревкой, — гонял их же от входа, расчищая дорогу своим, служащим какой-то обряд. Агрессивно протирались вперед многочисленные одинаковые монголоиды в одинаковых красных кепках…

Отстояв минут двадцать, пригнувшись, как все, Никеша влез в Кувуклию, потрогал гладкую плиту Святого Гроба, пытаясь представить, как в Великую субботу, когда здесь стоят в темноте в одних подрясниках греческий и армянский патриархи, по стенам вдруг начинают метаться блики, отсветы, высверки навроде фотовспышек — и лампада на плите самопроизвольно загорается необжигающим огнем… Но вызванная усилием воображения картинка не откликалась даже малейшими эмоциями.

Перед Маратом ни о чем таком он, понятно, не заикался. А скоро обратил внимание: тот задает совсем мало вопросов. То ли блюдет паритет, не поощряя интереса к себе и не выказывая собственного, то ли чувствует, что Никеша и сам далеко не склонен к откровенности.

Ему вдруг пришло в голову, что они с Маратом, пожалуй, стоят друг друга. Тут же вспомнился давешний треп в пабе — как спелись-то…

— Ты чего ржешь? — заметил Марат его ухмылку.