Анатолий Королев - Инстинкт № пять

Я никак не могу усмирить тихую бурю обид в своем сердце:

— Однажды меня тоже перевели в новый интернат для детей старшего возраста. Там стало еще хуже. Вместо 25 человек в палате уже было 50 девочек. И кровати стояли, как в солдатской казарме, — одна над другой в два этажа. Так вот, там была одна сволочь по кличке Луиза Эсэсовка — ночная дежурная. Эта сволочь мстила непослушным, подливая в постель свою мочу из бутылки. А потом разоблачала «зассыху». Надо было при всех тащить сырущий матрас на просушку, идти по коридору мимо мальчиков… Я никогда не была наивной, Диана!

— Я не была белоручкой, — подчеркивает ответ принцесса. — Мой роман с Чарльзом начался, когда я работала у старшей сестры приходящей служанкой. За один фунт стерлингов в час. После бала в Букингемском дворце я торопилась в ее дом на Пел-Мелл успеть вымыть полы. В моей лайковой сумочке всегда были спрятаны резиновые перчатки домработницы.

Только тут в моей голове зажглась яркая лампочка и я узнала, с кем говорю: это же она! Золушка! Из моей книжки! Это она нарисована на гравюре Доре на тридцатой странице — смущенная скромница, окруженная лестью придворных, на балу перед принцем. Бледный прекрасный нежный вьюнок в гуще напыщенных роз!

— Мы с тобой из одной книжки, Диана, — мой голос просит прощения. — Я — Красная Шапочка, а ты — Золушка в доме злой мачехи.

На лицо принцессы набегает печальная тень:

— Мое детство кончилось, когда отец женился на мачехе леди Рейн Дартмуд…

— Все мачехи — суки! — поощряю я исповедь новой Золушки.

— В тот день я записала в дневник: Рейн — конец игре. Мы все: я, брат, две старшие сестры объявили войну мачехе. Я хотела послать письмо, написанное отравленными чернилами. Сара отдавала распоряжения слугам в ее присутствии. Джейн вообще не разговаривала с леди Рейн и даже не здоровалась. Но и она показала железный характер. Заставляла мыть бутылки из-под молока! А как она вручала подарки под Рождество? Только по очереди и каждому в свое время. Глядела на часы и следила, чтобы дети вскрывали свертки в строго назначенный момент. Это была дикая комедия! Мы хотели сбросить ее на приеме в Олтропском замке в бассейн, прямо в вечернем платье. Но она вовремя почуяла опасность.

— У этих сук-мачех острый нюх.

Диана не ответила. Она закрыла глаза. Я вижу, что принцесса порядком измотана собственной исповедью, — пора уходить, я злоупотребила ее нежностью… Я стала прощаться.

— Если не трудно, накрой меня пледом. Я люблю спать в кресле.

Я накрыла Диану шотландским пледом: она благодарно шепнула «спасибо», так и не открывая глаз.

И вдруг окликнула у порога номера:

— Погоди.

Но глаз так и не открыла.

— Я умела отгадывать будущее, как ясновидица. Но очень редко. Один раз меня спросили за общим столом ради обычной вежливости: как здоровье отца? И вдруг я сказала при всех, что жизнь отца висит на волоске и что если завтра утром он сразу не умрет, то со временем поправится… Все были шокированы, и я тоже. И что же? Все так и вышло. Утром у отца случился удар. Он был в коме целых три месяца, а потом постепенно выздоровел.

Я стояла ни жива ни мертва.

Я чувствовала, что вся эта встреча случилась со мной неспроста.

— А однажды, — продолжает Диана, — я угадала смерть Аллибара…

Я видела, как под тонкими веками блуждают ее глаза. Диана спит.

— …Чарльз, как обычно, занимался верховой ездой. Нашу помолвку еще не объявили. Сначала он ехал рысью. Затем пустил Аллибара вскачь. И вдруг я испугалась, схватила телохранителя принца, Пола, за руку: «Он погибнет сейчас от разрыва сердца!» — «Принц Чарльз?!» — «Нет, Аллибар!..» Вдруг конь дернул головой и рухнул на землю. Чарльз едва успел соскочить с седла. Лошадь была мертва.

— Что потом?

— Потом… Потом, Лиза, ваш квартет и тебя пригласят в шале на Рождество — в местечко Штаад — поиграть на вилле «Альма» для гостей. Не отказывайся. Это будет дом твой мачехи. Ты сразишь всех наповал.

Я ошалело вернулась к креслу.

Леди Диана спала.

— Ваше королевское высочество, — шепнула я, поправляя плед, — как там на небесах?

— Я души не чаяла в своих мальчиках, — ответила она, и я увидела, как по левой щеке прокатилась слеза.

И вот моя история подошла к концу.

Все так и вышло.

На следующий день нас пригласили поиграть для гостей на вилле «Альма» в местечке Штаад. В ночь на Рождество. 25 декабря. На семейном карнавале. Деньги предложили очень приличные, но ребята колебались — квартет обычно не выступал в частных домах, и только мое красноречие переломило ситуацию. «Едем!»

В семь вечера за нами приехал пикап, и вот мы уже петляем по черному серпантину среди рождественских огней.

Надо ли говорить о том, что я была напряжена, как палец на спусковом крючке револьвера. Перед отъездом наспех заглянула в заветную книжку. Ноготь угодил в финальную строчку сказки про Красную Шапочку: И, сказав эти слова, злой Волк бросился на Красную Шапочку и съел ее.

Но еще в детстве я читала эту же сказку в другой книге с другим концом и исправила в своей неправильные слова большими детскими буквами красным карандашом:

Но, по счастью, в это время проходили мимо домика дровосеки с топорами на плечах.

Услышали они шум, вбежали в домик и убили Волка. А потом распороли ему брюхо, и оттуда вышла Красная Шапочка, а за ней и бабушка — обе целые и невредимые.

Словом, я не знала, как понимать прочитанное. Впервые в жизни не знала и ехала в смятении чувств.

Весь мир радовался Рождеству, за каждым поворотом глаз озаряли сладости швейцарского праздника: витрины в морозных узорах, елки на улицах, серебристые мешки подарков в руках Санта-Клауса, уютная сытая радость, уложенная, как елочные украшения, в глубокую картонную коробку с белой ватой. Одна я чернела в бенгальском небе силуэтом Бэтмена.

Пикап подъехал к вилле. Выгрузились. И слуга в праздничной ливрее повел пятерку музыкантов внутрь дома.

Вот оно, змеиное гнездо!

Это было двухэтажное шале, сложенное на средневековый манер из огромных камней. Все говорило о необычайном богатстве владельца. Мы шли за слугой сквозь строй шикарных вещей, картин, статуй, позолоченных бра, и каждая вещь рычала в лицо пятизначными суммами. В большом каминном зале стояла зеленая ель в пятнах морозного света, в камине размахом в полстены полыхал огонь. Гости, в основном молодежь — богатые свинки, — веселились кто как умел. Несколько пар в маскарадных костюмах. Несколько пожилых лиц. Тут же резвилась стайка детей. Лаяли две ручные болонки. Со стен глазели головы вепрей, маски силенов и прочая роскошь. Нас встретили «на ура» — компании явно не хватало присутствия чужих лиц. Слуга с ангельскими крылышками на спине подвел к столу с горячительными напитками, но мы пьем только после игры. Я все же хлебнула для храбрости бокал глинтвейна. А потом, расчехлив флейту и надев ролики, принялась раскатывать по дубовому паркету в парике с клоунским носом для маскировки, приглядываясь к гостям и изучая обстановку. Я боялась, что меня выдадут удары сердца — так они были сильны. Я искала мачеху, которую никогда не видела в лицо. Я боялась, что нас будут обшаривать перед входом, но этого не случилось, и мой револьвер в кобуре под мышкой ждал своего часа. Я искала мачеху, а первой обнаружила свою гадкую сестрицу. Неужели это она? Та самая свинка с розовой ленточкой, которую однажды положили в мою колыбель вместо меня?

Бледная некрасивая девушка с прямыми чахлыми волосами присела на корточки у камина и исправляла серебряной кочергой непорядок: одно из поленьев слишком далеко откатилось за край. Так могла вести себя только хозяйка… Из письма отца следует: я старше на три, три с половиной года — значит, ей лет девятнадцать. Мою догадку тут же подтвердил слуга, который поспешил на помощь и почтительно взял заботы об огне на себя.

Она выпрямилась.

Наши глаза столкнулись. Я, как бы шутя, зло дунула в ухо играющим пронзительным звуком флейты. Она улыбнулась… А я… Я пыталась всеми силами души вызвать в своем сердце хотя бы неприязнь. Но не могла. Меня поразило, что она совсем некрасива, даже дурнушка. Скрывая смятение, я узнавала в ее лице черты дорогого родителя: нос, лоб, губы… Но как банально они сочетались! Кукольные глаза навыкате тоже были не там. И еще у нее оказались копии моих рук и мои плечи, тот же порок — несоразмерность. Ну полная нескладуха! Тело худышки похоже на вешалку, скрыть недостатки которого не удалось даже первоклассному платью из голубой тафты с открытым левым плечом невесты.

— Все хорошо? — спросила она, услышав, что моя флейта замолкла.

Я не знала, что отвечать, — у нее оказался обворожительный голосок, а хорошие голоса — моя слабость.

Повисла неловкая пауза.