Леонид Бершидский - Дьявольские трели, или Испытание Страдивари

— Разве я сказал вам, герр профессор, что возражаю против передачи инструмента этому достойному музыканту? — отвечал Лэм удивленно на своем блестящем немецком. — Я действительно был за дверью и слышал его игру. Это весьма, весьма искусный молодой скрипач, хотя случалось мне слышать и получше. Что вы, я ни в коем случае не стану препятствовать вам в исполнении данного обещания.

У обоих профессоров отлегло от сердца. О конкурсе слышал уже весь город, и не вручить обещанный главный приз — значило бы покрыть позором не только свои имена, но и консерваторию.

— Что же, тогда пусть приз вручит настоящий владелец? — спросил Ауэр, глядя на коллегу.

— Да, это, наверное, будет справедливо, — согласился Давыдов.

— Господа, я вовсе не для этого объявил вам о своем праве, — возразил Эбдон Лэм. — Мне вовсе не нужны ни огласка, ни лишние вопросы. Я хочу только одного: чтобы герр Иванов, когда закончит свою музыкальную карьеру, передал инструмент мне — или моим наследникам, ведь он еще молод, — чтобы мы могли вручить его другому музыканту. Прошу вас передать ему мой адрес и мою просьбу. А я буду по мере сил следить за его выступлениями — я иногда бываю в России по делам.

— Вы очень великодушны, герр Лэм. — Давыдов слегка поклонился странному англичанину, говорившему, как немецкий аристократ. — При таких обстоятельствах я мог бы ожидать, что вы потребуете вернуть инструмент, и я всегда буду признателен за то, что вы этого не сделали.

— Возможно, у меня будет повод напомнить вам об этих словах, — слегка улыбнулся тонкими губами Лэм. — Но едва ли. Кстати, я слышал и вашу игру, господа, — вы подняли музыку на новый уровень. Скажу еще раз, я ни в коем случае не хотел бы мешать вашим благородным начинаниям. Только… передайте от меня герру Иванову еще одно. Его скрипка особенная. Она требует от хозяина безусловной верности и веры. Так и скажите: верности и веры.

С этими словами, словно предвидя дальнейшие вопросы, но не желая на них отвечать, Эбдон Лэм повернулся на каблуках и быстро вышел. Толпа уже рассеялась, а тревожный взгляд все еще топтавшегося за дверью Иванова Лэм проигнорировал.

Мендельсон, Концерт для скрипки с оркестром ми минор

Москва — Нью-Йорк, 2012

Когда в квартире на проспекте Мира отключился Интернет, Штарк снял трубку стационарного телефона, чтобы позвонить в техподдержку, и понял, что телефон тоже мертв. Какой-нибудь обрыв проводов или авария на телефонном узле, подумал Иван. Пора слезать с устаревшего ADSL и провести выделенную линию — уже год звонят каждые несколько дней, предлагают. Но и мобильный телефон оказался бесполезен: сигнал отсутствовал.

— Софья, у тебя телефон ловит? — Он стоит перед ней с совершенно беспомощным видом. Все-таки современный человек бессилен перед малейшим техническим сбоем.

— Должен. — Софья проверяет свой мобильный, но и у нее Сеть недоступна.

Заподозрив неладное, Штарк выглядывает с балкона во двор и видит там незнакомую черную машину. Прислонившись к ней, курит широкоплечий человек, одетый под цвет кузова. Вдруг он поднимает глаза, замечает Ивана — и показывает, что заметил: подносит указательный палец к глазу, а потом направляет на Штарка.

Следующая остановка — дверной глазок. Ну да, и за дверью дежурит такой же.

Если американская история, да и вообще предыдущая жизнь, чему-то и научили Штарка, то — не верить во всемогущество всяких спецслужбистов и охранников. Во-первых, их интересы редко полностью совпадают с интересами хозяина, и подвергаться ради него опасности они готовы не всегда. Во-вторых, они гораздо лучше умеют драться и вообще воевать, чем анализировать ситуацию. Наверняка что-то упустили и в этот раз. Главное — спокойно подумать, раз уж они не вламываются в квартиру, а вроде как сторожат.

— Соня, ты только не волнуйся, но нам с тобой надо бы собрать вещи. Придется уехать на некоторое время.

— Это как-то связано с тем, что телефоны не ловят? — спокойно спрашивает она.

— Ну… да, скажем так.

— Ты все-таки вляпался, как и ожидалось?

— На этот раз, похоже, вляпался Молинари. Он должен был найти одного человека в Лондоне, а еще этого человека искал Константинов.

— Банкир, про которого ты рассказывал?

— Ну да. Похоже, вместо этого человека они нашли друг друга. И теперь нас немного караулят. За дверью и внизу.

— Выходит, ты перестал мне рассказывать про свои приключения на самом интересном месте.

— Ты зачиталась Акуниным. Но я наверстаю, все равно сидим взаперти.

— Зачем же тогда собираться?

— Ну, сейчас ведь придумаем, как быть.

Пока они собирают сумки, Иван излагает свою детективную историю про Филипа Фонтейна.

— Думаешь, этот юрист украл скрипку? — спрашивает Софья, копаясь в ящике с бельем.

— Не украл, а взял то, что считал своим. Вряд ли у него были с собой документы.

— И это он теперь хочет застраховать скрипку? Ты же говорил, что клиент у Молинари — страховая компания.

— Нет, у того, кто хочет застраховать, другая фамилия. Мы просто двигались по цепочке. Ну и Константинов тоже по ней пошел, когда я ему рассказал про Фонтейна. Я ему стал не нужен. В общем, я идиот, — на самом деле все это из-за меня.

— Ты умный. Только наивный иногда… Ну, я собралась. И что делаем дальше?

— Пока сидим и думаем.

И он усаживается за отключенный от сети компьютер, чтобы невидяще пялиться в экран и перебирать варианты. Не по полотенцам же слезать из окна с беременной подругой. А Софья как ни в чем не бывало снова открывает роман. Все-таки участие в авантюре с крадеными картинами в Бостоне притупило у нее чувство опасности, думает Штарк. Ему было бы легче, если бы она трусила и суетилась: тогда ее можно было бы успокаивать, признаваясь одновременно, что ему самому немного страшно.

Через полчаса они слышат механический шум за окном, достаточно громкий, чтобы проникнуть сквозь стеклопакеты. И не со двора, а со стороны проспекта Мира.

«Штурмовать они собрались, что ли?» — мелькает у Штарка дурная мысль. Но тут же рот его сам собой растягивается в улыбке. Ну конечно, вот чего ребята точно не учли! Этим летом фасад сталинского дома, выходящий на проспект, решили подлатать: с карниза под крышей прямо на головы прохожим сыпались куски штукатурки. Вот уже две недели работяги в люльке поднимаются на самый верх и что-то подмазывают, укрепляют. А если шум слышно сквозь окна, значит, они совсем рядом!

Иван распахивает окно, выходящее на проспект, и улыбается двум таджикам, поднявшимся в своей люльке уже почти до уровня штарковской квартиры.

— Привет! — кричит он им, как старым знакомым.

Рабочие осторожно улыбаются в ответ, не видя особых причин для такой приветливости.

— Мужики, тут такое дело… Остановите люльку на минуту, ладно?

Один из строителей нажимает на кнопку на щитке управления, и люлька зависает. Две пары черных глаз изучают странного жильца, вдруг решившего пообщаться. Небось сейчас ругаться начнет: помешали чему-нибудь.

— У нас с женой с детства мечта — покататься на такой люльке, — продолжает Штарк. — Возьмите нас, а?

— Нельзя нам, — угрюмо бурчит старший из двоих.

— И за штуку тоже нельзя? За тыщу рублей?

— Не-а. Ты что, начальник, нам не разрешают. — Работяга робко улыбается, показывает золотые зубы.

— И за пять тыщ? — Для убедительности Иван вытаскивает из кошелька розовую бумажку.

— Если увидят, уволят нас.

Тут рядом с Иваном высовывается из окна Софья.

— Ну, мальчики, пожалуйста… Ну нам очень надо, — канючит она, как маленькая девочка. Штарк даже не знал, что она умеет разговаривать таким голосом.

Почему-то ее появление оказывается решающим аргументом.

— А давай, — говорит старший, не забывая протянуть руку за бумажкой, которую все еще высовывает в окно Штарк.

Когда они начинают грузить чемоданы, капитан люльки пытается протестовать — ясно, что никакое это не катание, а бегство, — но Софья смотрит на него взглядом затравленной лани, и он замолкает. Уже шагнув на подоконник, Иван вдруг вспоминает про кота. Но тот, существо не слишком лояльное, вовсе не рассчитывал на верность хозяев: только Штарк собирается лезть обратно, как Фима вспрыгивает на окно.

Люлька с постоянно озирающимся экипажем сползает вниз по фасаду.

— Спасибо этому дому, пойдем к другому, — бодро произносит Софья, ступая наконец на тротуар. Облегчение, которое она чувствует, выбравшись из люльки, вполне компенсирует последние пять минут молчаливого ужаса. Иван тоже натерпелся, понимает она по его наигранно-веселому прощанию с работягами.

— Завидую вам, — говорит он. — Вы вот весь день так катаетесь.

Но они уже спешат снова запустить люльку вверх. Таких приключений они не ищут, — вдруг и в самом деле кто-то видел этот их пассажирский рейс.