Красота красная - Аранца Портабалес

Его мать Маруха ждала у дверей дома. Стоило выйти из машины, до него донесся аромат сардин.

– Ох, сынок! Твой отец уже едва не лез на стену. И это несмотря на то, что я уже сказала ему – ты скоро будешь, прислал сообщение, что выезжаешь.

Маруха Кабалейро была еще молодой женщиной. В сентябре ей стукнет шестьдесят пять. Худенькая, с кожей, покрытой загаром от тяжелой работы на ферме. С тех пор как вернулась из Ирландии, она помолодела лет на десять. С Уиллом Бреннаном она познакомилась благодаря своему брату, отправившись вместе с ним в Корк. Уилл приехал на свадьбу Антонио в Кангас. Марухе этот светловолосый зеленоглазый ирландец показался самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Они танцевали всю свадьбу, а потом Уилл пообещал написать ей. Конечно, в то время она не говорила ни слова по-английски, а он знал только две фразы на ее языке: «Поцелуй меня, Маруха» и «Еще бренди на травах, пожалуйста». Так она оказалась в Дублине. Маруха никогда не жалела о том, что последовала за Уиллом Бреннаном, но с первого и до последнего дня, проведенного в Ирландии, у нее в груди не утихала тоска. И когда люди говорили ей о том, как Ирландия похожа на Галисию, о зелени ее полей, о скалах, похожих на скалы Коста-да-Морте, она улыбалась, не желая объяснять, что в мире не бывает рассветов, подобных тем, что есть в Риас-Байшас. Что морская соль в Галисии пахнет по-другому. Что красота – это не что иное, как закат на мысе Хоум. Что она скучает по разделке свинины, приготовлению колбасы, посадке картофеля, помолу кукурузы и замесу хлеба. Хлеба. Маруха жизнь готова была отдать за настоящий хлеб. В течение почти двадцати лет она готовила своему сыну бутерброды из хлеба в нарезке, похожего на пластилин.

Вот почему она настояла на том, чтобы говорить с Коннором по-испански и хотя бы раз в год брать с собой в Кангас, чтобы он мог побыть с дедушкой Эухенио и бабушкой Долорес. Чтобы его детство было наполнено теми же воспоминаниями, запахами и звуками, что и ее.

Когда Коннор решил вернуться в Дублин, она ничего не сказала. Однако Маруха с болью осознавала, что ее сын идет тем же путем, что и она много лет назад. И она испытывала чувство вины из-за молитв о том, чтобы случилось что-то, что заставило бы его вернуться.

И это случилось.

Малышка, милая Мэри, умерла. И все они немного умерли вместе с ней. Маруха не могла винить Эллисон в том, что та не смогла простить Коннора. Иногда она сама винила его. И в глубине души таила глухой гнев. Конечно, это длилось всего несколько секунд. Достаточно, чтобы осознать, что винит своего Коннора. И ему этого тоже хватало. Им всем хватало.

– Мой дорогой, поцелуй мамочку. Мне придется перебраться в Сантьяго, чтобы кормить тебя, поскольку ты с каждым днем становишься все тоньше.

– Я занимаюсь спортом и хорошо питаюсь, мама.

Мама. Он всегда называл ее мамой, потому что Маруха всегда просила не называть ее по имени.

– Иди к своему отцу, помоги ему с сардинами. Я уже довариваю картошку. Как прошел день в Сантьяго?

– Хорошо. Я позвонил Пабло, после обеда заеду к нему.

– По-моему, у него все в порядке. Он говорил, что его сделали постоянным сотрудником? Твоя сестрица только и делает, что хвастается, но, черт возьми, если у нее родится ребенок-врач, такой как ты, его никто не выдержит.

Коннор улыбнулся болтовне своей матушки и отправился в заднюю часть дома. Отец жарил сардины. Уилл Бреннан был человеком немногословным. Никто не знал, действительно ли он по натуре сдержан или ему лень говорить на галисийском, который к этому времени он уже очень хорошо освоил. С Коннором он всегда разговаривал по-английски, если только рядом с ними не было Марухи. Коннор обожал этого старого моряка, который смог уйти на пенсию в приход в Кангасе только потому, что его попросила об этом жена. Он знал, как Уиллу не хватает вечеров в пабе, великолепного Рождества на Графтон-стрит и хорошего чая, а не той смеси, которую готовили здесь.

Они принесли сардины. Поели за старым обеденным столом. Дом был из камня, и там царила прохлада, которую все присутствующие оценили по достоинству.

– Ну что, сынок, что случилось с той женщиной, которую подозревали в убийстве? Она действительно сумасшедшая, правда? – поинтересовалась Маруха.

– Ты же знаешь, что мне нельзя говорить об этом. Но поскольку понимаю, что тебе очень любопытно, просто скажу: она очень талантливый художник и кажется очень милой женщиной.

– Просто замечательно. Эта кучка сумасшедших, которыми ты себя окружаешь, всегда кажутся очень милыми. Я боюсь, что однажды с тобой что-нибудь сделают, сынок.

– Психически больные не опасны, мама. В мире куда больше людей, которые не выглядят больными, но творят настоящие злодеяния.

Как только он произнес эту фразу, все трое замолчали, думая об одном и том же. Коннор взглянул на сервант в столовой, в котором до сих пор стояла его фотография с Мэри. Он каждый раз собирался попросить мать убрать ее, но так и не смог этого сделать. На снимке Мэри было всего тринадцать месяцев. Коннор шел, держа ее за обе руки, пока она делала свои первые шаги. Она очень походила на маленькую Эллисон, с огненными взъерошенными волосами, стянутыми огромным зеленым шелковым бантом в тон глазам. Коннор вспомнил, как однажды летом они фотографировались в торговом центре Кангаса. Внезапно он почувствовал необходимость поговорить об Эллисон, о девочке, о том, каким одиноким себя чувствовал. Рассказать родителям, что иногда ощущает себя настолько мертвым, что единственный способ вспомнить, что это не так, – выбежать на пробежку, ощутить биение пульса в сонной артерии. Что иногда открывает контакт Эллисон на мобильнике и, не нажимая зеленую кнопку вызова, беседует с ней. Что удалил все фотографии с мобильного телефона, из облака, с ноутбука и с жестких дисков. В результате единственное, что у него осталось, – это фотография Мэри, сделанная в то воскресенье на празднике Христа в Кангасе, когда он учил ее ходить.

Однако Коннор не стал рассказывать.

Он съел три сардины. Две картофелины. Немного испеченного матерью кукурузного хлеба. Выпил кофе. И вместе с отцом уселся смотреть выпуск новостей. Наконец поднялся и сказал, что собирается спуститься в дом своего кузена.

А прежде чем уйти, обнял мать и поцеловал ее. Коннор сообщил, что на обратном пути не будет проезжать мимо, направится прямиком в Сантьяго. И еще, прежде