Уильям Айриш - Вальс в темноту

Какое-то время он простоял у окна, благоразумно отступив в сторону и обратив в лунное небо лицо, испещренное, словно оспой, тенью от кружевной занавески. Перед ним, похожий на покосившийся сугроб, белел скат крыши над верандой. Пониже — темные площадки перед входом в гостиницу. А поодаль, переливаясь, как рой светлячков, блестели воды залива. Вверху повисла луна, круглая и твердая, как таблетка. И вызывающая у него такое же отвращение.

Наконец резко отвернувшись от окна, он прошел в глубь комнаты, опустился в первое попавшееся кресло и приготовился ждать. В таком положении тень покрывала верхнюю часть его лица, проходя по нему ровной линией, наподобие уродливой маски. Беспощадной маски над жестокой улыбкой.

Он ждал, не двигаясь, и ночь, казалось, ждала вместе с ним, будто тайный сообщник, которому не терпелось увидеть, как свершится зло.

Когда ожидание уже близилось к концу, он вынул часы и взглянул на них, подставив лицо под лунный свет. Почти четверть первого. Он сидел там уже целых три часа. Значит, они благополучно поужинали без него. Оглушительно щелкнув в тишине, захлопнулась крышка часов.

Вдруг, будто бы насмешливо отвечая ему, вдали послышался ее смех. Может, она поднималась на лифте. Он узнал бы этот смех, даже если бы не видел ее вечером в ресторане. Даже если бы не знал, что она здесь, в Билокси. Узнал бы сердцем, которое не забывает.

Глава 38

Он вскочил на ноги и огляделся. Как ни странно, за все время пребывания в комнате он не придумал, куда можно спрятаться, и сейчас ему пришлось импровизировать. Увидев ширму, он юркнул за нее. Это было первое, что ему попалось на глаза и куда можно было побыстрее спрятаться. А она уже приближалась к двери — он слышал рядом в коридоре ее веселый голос.

Он еще немного расправил ширму, поставив ее под углом таким образом, что она образовала пристроенную к стене колонну, полую внутри. Он обнаружил, что может стоять в полный рост, не рискуя, что будет видна его голова. А смотреть он мог через узорную резную деревянную планку наверху ширмы.

Дверь открылась, и вошла она.

Появились две фигуры, а не одна, но, едва переступив порог, они бросились друг другу в объятия и слились воедино. Ему в нос ударил запах выпитого шампанского или бренди, смешанный с ароматом фиалковых духов, от которого у него защемило сердце.

Ничего не было слышно, кроме шороха примятой одежды.

Опять раздался ее смех, но на этот раз приглушенный, таинственный; здесь, вблизи, он был тише, чем тогда в коридоре.

Он узнал голос полковника, его грубый шепот:

— Я весь вечер этого ждал. Малышка моя, ах ты моя малышка.

Шорох перешел в активное сопротивление.

— Гарри, ну хватит. Мне это платье еще пригодится. Оставь от него хоть что-нибудь.

— Я куплю тебе другое. Куплю еще десяток таких.

Она наконец отстранила его, и между ними вклинилась полоса света из коридора; но его объятия оставались сомкнутыми вокруг нее, словно обруч на бочке. Дюран видел, как она, не в силах разжать их обычным способом, надавила ему сверху вниз руками на локти. Наконец руки его опустились.

— Но мне нравится именно это. Что вы за мужчина — прямо разрушитель какой-то. Дайте я зажгу свет. Нехорошо вот так здесь стоять.

— А мне так больше нравится.

— Не сомневаюсь! — фыркнула она. — Но свет все равно надо зажечь.

Отделившись от него, она пересекла комнату, и от ее прикосновения слабая искорка ночной лампы вспыхнула, как яркое солнце. И этот поток света смыл всю неопределенность ее очертаний; перед ним снова в полный рост возникла ее фигура, после того как прошел один год, один месяц и один день. Уже не видение за отдернутой занавеской, не отдаленный смех в коридоре, не силуэт на пороге двери; настоящая, живая, во плоти. Возникшая во всей своей предательской красоте и бесстыдном великолепии. Драгоценная и недостойная.

И в сердце у него снова открылась старая кровоточащая рана.

Она отбросила свой веер, скинула шаль, стащила одну неснятую перчатку и, присоединив к той, что держала в руке, тоже кинула их в сторону. На ней было платье из гранатового атласа, жесткого и скрипящего, как крахмал, прошитого причудливо извивающейся блестящей нитью. Взяв пуховку из пудреницы, она коснулась ею кончика носа, но скорее по привычке, чем с конкретной целью. А ее поклонник стоял на пороге, подобострастно пожирая ее затуманившимися от вожделения глазами.

Наконец она небрежно обернулась к нему через плечо.

— А бедняжка Флорри не очень расстроилась? Что, по-твоему, произошло с тем кавалером, которого ты ей нашел?

— Ах, этот мерзавец! — в сердцах воскликнул полковник. — Забыл, наверное. Поступил он по-свински. Если он мне еще попадется, я ему глотку перережу.

Теперь она поправляла прическу. Осторожно, чтобы волосы не растрепались. Изящно пригнувшись, чтобы ее голова полностью отражалась в зеркале.

— Что он за человек? — равнодушно спросила она. — При деньгах, как тебе кажется? Как ты думаешь, он бы понравился Флорри?

— Я с ним едва знаком. Его зовут Рандалл или как-то так. Не видел, чтобы он за вечер потратил больше пятидесяти центов на виски.

— А-а, — произнесла она упавшим голосом и перестала заниматься волосами, словно потеряв к ним интерес.

Внезапно она повернулась к полковнику и протянула руку в знак прощания.

— Что ж, спасибо за чудесный вечер, Гарри. Все было великолепно, как и всегда.

Он взял ее руку и задержал в своих ладонях.

— Можно мне еще немножко здесь побыть? Я буду вести себя как следует. Просто посижу и посмотрю на тебя.

— Посмотришь? — лукаво воскликнула она. — На что, интересно, ты будешь смотреть? Предупреждаю, того, что ты хотел бы, я тебе не покажу. — Она слегка толкнула его в плечо, чтобы сохранить расстояние между ними.

Тут ее улыбка померкла, и она на мгновение задумалась и посерьезнела.

— А все-таки с бедняжкой Флорри не слишком хорошо получилось? — повторила она, видимо решив, что разговор на эту тему следует продолжить.

— Да, не очень хорошо, — рассеянно согласился он.

— Она так постаралась прихорошиться. Мне даже пришлось ей деньги на платье одолжить.

Он тут же выпустил ее руку.

— Ах, ну что же ты мне раньше не сказала? — Он полез в карман пиджака, вытащил бумажник, раскрыл его и заглянул внутрь.

Она метнула быстрый взгляд на его руки, а потом, все время, пока он не закончил возиться с бумажником, мечтательно созерцала противоположную стену.

Он что-то вложил ей в руку.

— Да, и пока я не забыл, — спохватился он.

Он извлек из бумажника еще один банкнот. Она не протянула руку ему навстречу, но и не убрала ее.

— Заплати за гостиницу, — сказал он. — Приличия ради тебе это лучше сделать самой.

Взмахнув юбками, она повернулась к нему спиной. Но в этом движении вряд ли можно было заподозрить презрение или обиду, поскольку оно сопровождалось игривым запретом.

— Теперь не подглядывай.

Складки гранатового атласа на мгновение взметнулись вверх, обнажив стройную ногу в дымчатом черном чулке. Ворт в напряженном ожидании глядел в сторону. Она обернула к нему голову, шаловливо подмигнула, и складки ее юбки с мягким шуршанием снова устремились к полу.

Ворт порывистым движением бросился к ней, и они опять соединились в объятиях, на этот раз не на пороге темной комнаты, а посередине, на ярком свету.

Дюран ощутил у себя в руке что-то тяжелое. Опустив глаза, он увидел, что достал пистолет.

«Я убью их обоих», — раскаленной добела молнией пронеслось у него в голове.

— А теперь?.. — пробормотал Ворт, уткнувшись губами в ее шею. — Теперь ты позволишь мне?..

Дюран увидел, как она, благосклонно улыбаясь, все же отстранила голову. Повернувшись лицом к двери, она сумела и своего поклонника развернуть в ту же сторону, а потом каким-то образом ухитрилась подвести его, впившегося ей в плечо бесконечным поцелуем, к выходу.

— Нет… — сдержанно повторила она. — Нет… Нет… Я и так слишком много тебе позволяю, Гарри. И все время позволяла… Ну, отпусти же, будь умницей…

Дюран, облегченно вздохнув, убрал пистолет.

Теперь она, наконец-то одна, стояла в дверном проеме, протянув руки за порог. Наверное, все время, пока она их так держала, Ворт беспрестанно покрывал их поцелуями.

До Дюрана доносились лишь приглушенные слова вынужденного прощания.

Она с усилием высвободила руки и закрыла дверь.

Он отчетливо увидел ее повернувшееся к свету лицо. С него словно губкой стерли все ее игривое кокетство. Взгляд ее сделался расчетливым и проницательным, а носик наморщился, как будто она сдернула с себя надоевшую маску.

— Боже всемогущий, — устало простонала она, прижимая руку к виску.

Сперва она подошла к окну и, подобно ему, некоторое время простояла неподвижно. Неизвестно, какие мысли пробуждал у нее вид ночного города, но, наполнив ими свою голову, она вдруг резко отвернулась, зашипев всколыхнувшимися юбками. Вернувшись к ночному столику, она выдвинула ящик. Теперь она уже не стала ни пудрить носик, ни приводить в порядок прическу. Лишний раз взглянуть в зеркало у нее времени не было.