Шепот питона - Ульстайн Cилье

На смену радостным воспоминаниям пришли картинки из нашей повседневной жизни. О том, как Патрик не в силах был проснуться вовремя. Темноту в нашей комнате без окон прорезало жужжанье радио и безжизненный голос диктора. Радио жужжало до тех пор, пока Патрик не выдергивал шнур из розетки. Встав, я принималась трясти Патрика за плечо, а он отмахивался от меня. После я делала бутерброд, выпивала стакан шоколадного молока и шла в школу. Вечером, когда я возвращалась, Патрик лежал на диване, или гулял где-нибудь, или поджаривал для нас на кухне тосты с сыром. Дни превращались в один бесконечный день, а то, что мы делали или чего не делали, составляло нашу жизнь. Сопение Патрика, когда он щекотал меня, вечно работающий телевизор, а на разделочном столе — стаканы из-под молока и миски с присохшими ко дну остатками каши. Оставшиеся после Патрика ошметки зубной пасты на раковине, которые я размазывала пальцем. Нас все реже было трое и все чаще — двое.

Самые жуткие воспоминания пришли последними. Я замерла перед стеллажом с золотыми украшениями, и Патрик приблизился ко мне настолько, что я ощутила его запах. Воспоминания эти совершенно невыносимые, и мне хотелось лишь, чтобы он ушел и они отступили. Я смотрела на украшения, хотя они все равно были мне не по карману. Сама я ношу одно-единственное украшение — позолоченный ключик на цепочке. Я видела, как его отражение поблескивает в стекле стеллажа, и видела, как Патрик поднял руку и дотронулся до моего ключика.

— Что, Сара, тебе тоже повесили ключ на шею и отправили гулять?

Меня точно током ударило. Я стряхнула его руку.

— Ну ты чего, Сара, — удивился он.

Я задержала на миг дыхание, стараясь унять тошноту.

— Меня зовут Лив, — сказала я, — а вас я не знаю.

Руе

Кристиансунн

Пятница, 18 августа 2017 года

Часы на мониторе показывали почти двенадцать. Я каждые четыре минуты смотрел на них, время от времени поглядывая в окно, где к причалу возвращался городской катер. Ветер швырял в стекло мелкие дождевые капельки. Когда я сюда приехал, вид на море приводил меня в восторг. Сейчас, глядя в окно, я думаю лишь, что Кристиансунн такой же унылый, как Олесунн, но вид из окна у меня лучше.

Я давно уже закончил протокол допроса девушки, сообщившей, что ее изнасиловали во сне, и теперь выверял формулировки. Разумеется, можно было бы пойти со всеми остальными на обед, а потом угоститься тортом, который испек наш датчанин, чтобы загладить очередной свой косяк. В бытность мою новичком мне такие торты нравились. И когда я явился на собеседование как соискатель этой должности в Кристиансунне, то притворился, будто мне они по-прежнему нравятся, но на самом деле я сказал так лишь ради того, чтобы вырваться из Олесунна. Когда ты больше не работаешь «в поле», а просиживаешь штаны в кабинете, такие «извиняльные» торты воспринимаются совсем иначе. Ты больше не печешь их, а только ешь, слушаешь рассказы и анализируешь, но сам никогда не участвуешь в событиях. Некоторые старики, давно перешедшие на офисную работу, тоже приносят такие торты, но это совсем уж глупость.

Я не пошел туда не потому, что больше не выхожу на оперативную работу. После случившегося я вообще людей с трудом переношу. Когда полицейские вместе лакомятся тортом, то непременно задают друг дружке вопросы. Копаются в твоем прошлом, пытаются вынюхать, что происходит у тебя в голове. А я не собираюсь никому ничего рассказывать, ни слова о том, в чем они все равно не смыслят. Они думают, что подобрать ночью на улице «торчка» — это круто. И сокрушаются, если не удалось подкатить к какой-нибудь телочке. С такими невозможно говорить о том, каково это — потерять все, что для тебя хоть что-то значит, причем до того, как сам это осознал. Каково это — когда тебе пятьдесят пять, и с каждым годом ты отдаляешься от твоего ребенка все сильнее. Я опоздал. Все дальше в прошлое уходили воспоминания о людях, которых я не ценил, пока те были рядом, а в будущем меня ждет разве что смерть. Коллегам о таком не расскажешь — тогда я сразу заработаю репутацию мрачного зануды, угрюмо жующего торт. Нет, таким я из-за них не стану.

Единственное, что было в Олесунне и чего недостает мне тут, — это коллеги, знающие, где проходит моя внутренняя граница, которую нельзя нарушать. Когда я уезжал оттуда, то и не предполагал, что буду скучать. Сверре знает меня так давно, что пожелай я — и мы запросто восстановили бы былую дружбу; однако он меня и не теребит особо. Такого понимания со стороны других мне до сих пор не хватает.

В животе заурчало, но я решил дождаться, когда народ в столовой разойдется. Чтобы убить время, заново включил видеозапись допроса девушки. Рассказывала она, наклонив голову и сложив руки на коленях. Из-за волос лица ее было не видно.

— Я его знала еще со школы. Он никогда прежде ко мне не лез, между нами ничего не было. В тот вечер, когда устроил тусу у себя дома, он ко мне вроде как полез, но не особо…

Дальше послышалось покашливание и мой собственный голос:

— Вы говорите, он к вам полез, — что именно он сделал?

Тишина.

— Он пытался говорить со мной про всякое… Интимное. И попытался меня поцеловать. Я не далась. Сказала, что не хочу, и тогда он отстал. Потом все вроде было в порядке. Он из тех парней, кого не боишься. Когда я заснула рядом с ним, то вообще ничего не боялась… — Девушка заплакала.

Я припомнил, как пододвинул к ней коробку салфеток.

— Расскажите, что было потом.

— Я уснула, а когда проснулась, он уже за меня взялся. Точнее, начал, когда я спала…

Опять вмешался мой голос:

— Понимаю, это сложно, но постарайтесь, по возможности, быть поточнее. Вы говорите, он за вас взялся. Что вы под этим подразумеваете?

Помню, какие чувства охватывали меня, когда я только начал работать и видел, как плачут такие девушки. Помню, как ненавидел насильника или насильников. Порой ради таких девушек я готов был на большее, чем ради моей собственной дочери. Считал, что они нуждаются во мне, ведь им столько пришлось пережить. Сейчас же сочувствие глохнет на полпути. У меня нет на него сил — я боюсь, что иначе просто спячу.

Я остановил видеозапись, оборвав девушку на полуслове. Взглянул на опущенную девичью голову. Вспомнил, как Малышка бежала по дороге к дому, где мы жили, когда были семьей. Как же она радовалась, увидев меня! Сердце тяжело заколотилось, я отогнал воспоминания и свернул видео.

Полицейские возвращались назад, в кабинеты и в дежурный отдел, а я шел в противоположном направлении. Вскоре коллег у меня поубавится. Через несколько недель дежурный отдел переводят в Олесунн. Из Кристиансунна все уезжают. Только я один и приехал.

На лестнице я нагнулся завязать шнурки. Прислушался к гулу голосов, похожему на пчелиное жужжание. Меня тут хватит ненадолго, но и выбора никакого нет. Я выпрямился и решил пробежать оставшиеся ступеньки быстрее, хотя на меня никто не смотрел. Помимо восковых кукол, одетых в полицейскую форму старого образца. Глупо, что я все еще называю ее Малышкой, да только ведь она для меня такой навсегда и останется — моей Малышкой…

Из столовой вышла Бирта с бутылкой минералки. Лицо у нее такое веснушчатое, что смахивает на карту, а через обтянутое форменной рубахой плечо перекинута рыжая косичка. Когда я подошел ближе, Бирта подняла руку в приветствии. Они тут вообще то и дело приветствуют друг дружку. Это утомляет. Уже совсем возле двери я услышал громкий, режущий ухо смех за моей спиной. Обернулся и увидел датчанина: напялив старую униформу и парик, тот притворился восковой куклой, а теперь едва не лопался от смеха. Бирта опустилась на ступеньки и вытирала выступившие от смеха слезы. Идиотизм, да, но я поймал себя на мысли, что всего несколько секунд назад и сам прошел мимо датчанина, однако тот не двинулся с места, видимо, решив напугать кого-нибудь другого.

В гостиной по-прежнему сидели небольшие группки полицейских, тех, кто любит засиживаться за обедом подольше. Еда меня особо не привлекала, и все же я взял куриный салат, захватил газету и уселся за столик возле окна. На первой странице «Тиденс крав» сегодня Магне Хусе[3], помогающий Кристиансунну остаться в классе «А». Я долистал до интервью с ним. Вообще-то мне плевать, какое у Кристиансунна будущее в футболе, но хоть не про экономику и не про больницы. Впрочем, я ошибся. Даже у Хусе имеется мнение об общей больнице, на строительство которой уйдет четыреста пятьдесят миллионов крон. Неделю назад Кристиансунн проиграл апелляцию по делу о больнице. Ее построят в Молде.