Психопат (сборник) - Наиль Ниязович Муратов

– Женщины не ревнуют из ненависти.

– Ты меня успокоил! Приятно знать, что тебя убили из любви.

– Не думаю, что она тебя любила, – говорит он уверенно, но тут же поправляется: – Во всяком случае, так, как я понимаю любовь.

– Что ты можешь понимать! – восклицаю в сердцах. Но мое обвинение несостоятельно, в конце концов, мы с этим мальчиком одной крови. Добавляю примирительно: – Но ведь нас же что-то с ней связывало.

– Обычная история. Женщине нужен мужчина, тогда ее собственное существование обретает смысл. Особенно, когда она в отчаянном положении. Но чем сильнее она к тебе привязывается – а у вас ведь все было именно так! – тем более оскорбленной чувствует себя в случае измены.

– Спасибо за разъяснение! – замечаю с сарказмом. – Но вряд ли одной лишь ревности достаточно для того, чтобы решиться на убийство. В конце концов, Лидия могла поступить проще и эффективнее – сдать меня правоохранителям.

– Ты не принимаешь в расчет ее гордость. Ей не хотелось, чтобы твой преследователь торжествовал, ведь он предупреждал, что тебе нельзя доверять, а она подняла его на смех. И еще меньше ей хотелось давать показания на суде. А вот сделав инъекцию препарата, вызывающего аллергию с практически гарантированным летальным исходом, она ничем не рисковала. Просто несчастный случай. Ответственным в любом случае будет врач, но врачи всегда выпутываются из таких ситуаций.

– Она пошла на это, чтобы защитить Апрель?

– Отчасти да, но главным образом – чтобы защитить себя. Она решила вычеркнуть тебя из своей жизни, и посчитала, что сделать это можно только одним способом.

– Здорово, когда тебе все объясняют! – Как и раньше, попытка съязвить ни к чему не приводит. Мальчик невозмутимо смотрит мне в глаза, положив ладони на колени, – такой себе образец кротости и благочестия. Но у меня появился наконец аргумент, позволяющий взять над ним верх. – К счастью, ни одному твоему слову верить нельзя.

– Интересно, почему? – Мелодичность его голоса начинает раздражать.

– Потому что ты – порождение сна! Я все еще одурманен наркотиком и фактически беседую с самим собой. Могу ли я в таком случае узнать от тебя хоть что-то сверх того, что уже знаю?! Мне неизвестны намерения Лидии, неизвестно, что за инъекцию она сделала. Скорее всего, твоя версия – полный бред, причем – вот ирония! – мой собственный.

– Ты совершенно прав, – неожиданно легко соглашается мальчик. – Но это – правота логики, а она ничем тебе не поможет. Ты сам загнал себя в ловушку. Ты не можешь доказать, что я существую независимо от твоего сознания, и вместе с тем не можешь доказать обратного. Следовательно, ты не можешь найти ответ на главный вопрос – насколько истинны мои слова.

– Примерно, так! – подтверждаю я.

– Вот мы и подошли к тому, что является философской подоплекой мироустройства. Логика, как ты сам убедился, не в силах помочь тебе ни в познании самого себя, ни в познании мира. Нужен другой инструмент, более эффективный, но вся беда в том, что человечество уже почти разучилось им пользоваться.

– И какой же это инструмент? – спрашиваю с вызовом.

– Вера!

Мне понравилось, как он вывернулся. Мне вообще начинает нравиться этот поразительно отчетливый сон, содержание которого напоминает модернистский спектакль.

– Вера? В наше трудное время это не модно! – восклицаю с усмешкой.

Но внутреннего собеседника смутить нелегко, и он вновь находит безукоризненный ответ:

– Время потому и трудное, что все меньшее число людей верит, а все большее – сомневается. Боюсь, человечество рискует потерять почти все, что было дано ему изначально.

– Кем дано? – криво улыбаюсь я.

– Самой природой! – скромно отвечает он.

– Тебе-то какое дело до человечества?

– Личное, как легко догадаться. Я – отражение сознания всего одушевленного мира, а не только плод твоего воображения. Как ты думаешь, откуда оно возникло, это сознание? – интересуется мой собеседник, и голос его при этом приобретает странное гулкое звучание, словно мы находимся внутри огромного барабана.

– Откуда возникло? – переспрашиваю я. – Да ниоткуда! Само собой появилось.

– Само собой ничего не создается, только разрушается. Неужели ты этого не знал? – Мы поменялись местами, теперь уже в его голосе сквозит ирония.

– Ну хорошо, предположим, я с тобой соглашусь. Допустим, все развивается по некому плану. Мне-то что с того?

– Мы сделали еще один важный шаг! – Мальчик явно удовлетворен. – Итак, ты согласен, что мы существуем не в мире абсолютного хаоса, и что есть некая сила, способная противостоять всеобщему разрушению?

– Пожалуй, да! – соглашаюсь неохотно. – Но трудно представить такого паренька, как ты, в роли этой силы.

– Да, трудно! Чтобы объять необъятное, одного воображения недостаточно, – без тени смущения заявляет мальчик. – Поэтому в человеческом сознании неведомое всегда является в образе того, что ему знакомо, что не может испугать.

– Иначе говоря, в твоем образе, – подытоживаю я, – поскольку ты, по твоим словам, и есть высшая материя. Только, боюсь, ты на нее не очень похож.

– Да, но я похож на тебя, а это важнее! – немедленно находится он. – Это поможет понять тебе, что Бог не может существовать отдельно от сознания людей, и как каждый человек становится Его частицей, так и Он становится частицей каждого.

Паренек дал наконец имя высшей силе, которую якобы представлял, и, конечно, имя ей было Бог. Очень напыщенно, но не очень убедительно. Лично во мне нет ничего божественного, и я спешу об этом сообщить:

– Не думаю, что во мне есть что-то от Бога! Скорее, я одержим тем, кого зовут иначе. Самокритично, правда?

– Самокритично? Вот уж не сказал бы, – вздыхает он. – От себя ведь ничего не скроешь, а мы с тобой по определению – одно целое. Но ты ошибаешься в главном: не существует ни дьявола, ни ада!

– Перестань! – ухмыляюсь я. – Тогда кто же постоянно строит Богу козни?

– Вы, люди. – Он как никогда серьезен. – А следовательно, он сам.

– Здорово! – В моем тоне столько яда, что сейчас этот мальчик им захлебнется. – Если ада не существует, значит, я ничем не рискую. Раз моей душе не гореть в пламени, то и раскаиваться ей, согласись, не с руки!

– Ты неправильно все представляешь, – терпеливо произносит паренек. – Есть нечто худшее, чем гореть в аду.

– Перестань! Что может быть хуже, чем постоянное страдание! Уж мне-то это известно.

– Забвение намного хуже, – угрюмо сообщает он.

С мальчиком вообще происходит нечто странное: лицо его покрывается тонкой сеточкой морщин и как бы размазывается по плоскости, становясь двухмерным. Больше всего он сейчас напоминает старинную икону.

– Похоже, ты вот-вот одеревенеешь! – злорадно сообщаю я.

Ответа нет, поскольку губы паренька сомкнулись в скорбно изогнутую линию, а тусклые белила, которыми его образ был набросан на деревянное полотно тысячи лет назад, начали пузыриться и осыпаться. Очевидно, с исчезновением этого призрачного персонажа закончится и мой странный сон. Можно вздохнуть с облегчением и надеждой: я просыпаюсь, следовательно, я существую.

– На твоем месте я бы не радовался!

Тот же мелодичный голос, но уже из-за кадра. Он доносится из тьмы, окутавшей противоположную сторону комнаты, и тональность его теперь кажется зловещей.

– С тобой все в порядке? – интересуюсь я.

– Со мной