Сотилиан Секориский - Путь дурака: Гарри Поттер в России (Путь дурака 1,2,3,7)

— Ну, мам!…

— Ну, ладно уж, так и быть! Слушай!…

Еду я как-то раз на лифте в нашем институте. А лифт у нас такой просторный с зеркалами, да еще и по заявке на любом этаже останавливается. Ну вот. Еду я, в зеркало смотрю на себя, прихорашиваюсь. А я, знаешь-ли, если хорошо накрашусь, да причесон сделаю, да в туфельках — так просто любо-дорого смотреть! Красавица — да и только! Меня иногда даже первой красавицей курса называли.

И вот останавливается лифт и в него батяня заходит. Один. В костюмчике такой, весь из себя, надушенный, деловой, подтянутый. Ну, я вида не падаю, еду дальше, а он, как только двери закрылись — сразу ко мне подошел и говорит:

— Танечка! Ты сегодня так хорошо выглядишь! А не зайти ли тебе ко мне?… На рюмку кофе?!

А я в тот же миг почувствовала на своей, так сказать… ну это… ну как его там?

— Ну, говори, не тяни! — Выпалила Рыба.

— Ну, в общем, заднице, прикосновение его руки…

Поганая заткнулась и, залившись краской, уткнулась в вязание.

— Ну, а дальше что?!

— Ну, что-что? Я его руку как отшвырнула! Да чуть пощечину ему не влепила, слава Богу, сдержалась. А сама ему отвечаю: «А рюмку в другом месте распивают, это во-первых. Во-вторых — не ты, а Вы, а в третьих, руки распускать неприлично!»

Он немного опешил, но «проглотил», а сам говорит: «Ну, как хочешь, я-ж ведь хотел как тебе лучше. Я слышал, ты мать-одиночка. Ребенку хотел твоему помочь. Ну раз так…»

Тут лифт остановился на моем этаже и я пулей выскочила из лифта, чуть не сбив его с ног. А сама подумала: «Ну, ты у меня еще попляшешь! Я тебе отомщу!»

— А за что? — Наивно спросила Рыба.

— А за то, что он намекал на то, чтобы мне с ним переспать.

— А почему?

— Потому, что ему так хочется! Да на наш институт пора уже вешать красный фонарь!

— А зачем?

— А затем, что это уже не институт, а дом терпимости какой-то! С каждой красивой бабой он уже по двести раз переспал! И каждую облагодетельствовал.

— А как это?

— Ну переспит с ней, а потом премиальные или поквартальные ей повышает, поблажки им всякие-там дает, даже если они весь день ничего не делают, бьют баклуши.

— О! А вот бы нам так! Мы бы мне аквариум с рыбками купили и коньки и канареечек!

— Ой, да мы и без этого как и без этого как-то жили! Но с тятей трахаться? … Ни за что на свете! Пусть я лучше буду нищая, но только не это!

— Почему? Ведь с зэком — Жориком и пьяницей — «Котом» ты так делала! За просто так.

— А ты откуда знаешь?

— А я за вами подглядывала: что это за шум такой странный?

— Ах ты бесстыжая!

— Это вы бесстыжие, что при мне такими делами занимались.

— А почему ты подглядывала?

— А почему ты из-за денег с Морозовым не хочешь так делать? Он ведь хороший. Он же лучше этих твоих пропойц, один из которых тебя чуть не прирезал!

— Ни за что!

— Ну мам!

— Никогда!!!

— Хочу рыбок, хочу коньки, хочу…

— А я не хочу делать с ним за деньги!

— Ну почему?!!

— Потому, что он уже весь институт на хую перетаскал! Я не хочу быть частью этого борделя! — Размахивая спицами, орала поганая.

— А подстилкой у Жорика — зэка быть лучше?!

— Зато у него я единственная! Я у него одна.

— Ну и что с этого толку?

— Слушай, отстань от меня пожалуйста!

— Ну мам…

— Отстань!!! — Поганая бросила свою паутину и с воем ломанулась на кухню.

«Что за ребенок?! Что за ребенок?!! — Слышалось ее протяжное причитания. — У всех дети — как дети, а у меня?!…»

Рыба снова стала долбить по пианино, недоумевая по поводу погани.

* * *

— Ах!!! Хорошо!… О!… Еще! — Доносилось из кабинета директора. — О-о-о!… А-а-а!!!

На директорском огромном столе была разостлана куча документов и чертежей. Поверх нее возлежала Лена Мамаева в одном лишь лифчике и приспущенных чулках с растрепанной прической и поплывшим макияжем, а поверх нее взгромоздился своим здоровым пузом сам «батяня». Потный, до самой лысины, в одной лишь рубашке, он напористо долбил своим ялдаком ее кунку. Стол сотрясался от его мощных кабаньих движений. Документы «конвеером» съезжали с него и падали на пол. Он сам, да и Лена Мамаева почти уже ничего не соображали. И вдруг в самый накал страстей, в момент максимального пика эмоций в кабинет постучали.

— Ну что там еще?! — невольно пробурчал Морозов.

В дверь просунулась испуганная физиономия секретарши и роболенно проблеяла:

— Алексей Григорич, тут Вашу подпись просят.

— А, позже! Зайди через пять минут! не видишь что-ли, я занят! — Указывая на Мамаеву отрезал «батяня».

— Виновата, но…

— Никаких но! Вон отсюда! — Уже агрессивно и властно изрек он.

Секретутка тут же учуяла, что «дело плохо» и исчезла.

Батяня повернулся к Мамаевой, улыбнулся ей и промурчав: «Ну-с, продолжим», продолжал свое любимое занятие. Стол заходил ходуном. Пачка чертежей упала на пол. Но это никого не смутило. Стоны, скрипы, вздохи и черт знает что сплелись в единую какофонию. Батяня задвигался со скоростью пулемета, а затем вдруг замер и беззвучно обкончался в разгоряченную кунку Мамаевой. Она тоже уже почти ничего не соображала и только беззвучно мотала головой из стороны в сторону.

В следующий момент все стихло и два «бездыханных» тела, взгроможденные одно на другое, замерли на директорском столе…

Первым «очнулся» Морозов.

— Ну ладно, давай вставай, — небрежно бросил он, — назначаю тебе повышение в окладе!

— О! Алексей Григорич! Я так Вам бла…

— Не стоит! — Оборвал он. Это — «за выслугу перед начальством».

— Ой, тут чертежи немного закапались…

— Закапались? Чем закапались?

Мамаева смущенно склонила голову.

— А! Ерунда! — Бросил Морозов. — Татьяна перечертит. А ты одевайся и позови мою секретаршу.

— А! Вот опять они мне чертежи перечерчивать дали, закапанные спущенкой! — Носилась, вопя, поганая по дому.

— Сгущенкой? — Не поняла Рыба.

— Спущенкой, молофьей, то есть. Сами ебуться, а мне перечерчивать за них! Смотри, во что они мои чертежи превратили! Устряпали все, как свиньи, а я тут корпей за них!

— А почему?

— Потому, что я — ведущий специалист института! — Гордо выпалила погань.

— А че, она сама что-ли перечертить не может?

— А она зато с батяней спит, а ей за это зарплату повышают.

— Во классно! Надо и тебе так делать!

— ни за что на свете! Лучше я сдохну!!!

— Ну мам!

— Ни за что!

— А рыбки? А коньки? А канарейки?

— Никаких рыбок! Никаких канареек! Ни за какие миллионы не соглашусь!

— Ну и хрен с тобой! Вот вырасту и сама с Морозовым спать буду. А на повышение зарплаты и коньки и рыбок и все, что захочу себе куплю! — Категорично заявила Рыба.

— Только попробуй!

— А потому, что ты — моя дочь! И если ты посмеешь так поступить, как эта мразь Мамаева, то я тебя просто убью!

— Как это ты меня убьешь?

— А очень просто! Возьму топор и убью!

— А зачем? — Жалобно заскулила Рыба.

— Затем, что ты — моя дочь! И ты будешь жить так, как я хочу! А если нет — я тебя убью.

— Ну мам…

— Никаких мам!!!

— Ну мам…

— Не зли меня! — Уже грозно и дико зарычала поганая на Рыбу.

Та сникла, испугалась и замолчала. В ее голове стали прокручиваться картинки того, как она трется с директором, чтобы ей повысили жалование, а сзади подходит поганая с топором, замахивается им и в последний момент Рыба вкрикивает, но уже поздно. Топор летит в ее удивленное и испуганное лицо. Брызги крови и мозгов разлетаются во все стороны. Следующая картинка: Рыба стоит у огромного красивого аквариума и любуется роскошными рыбками и живыми экзотическими водорослями. Сзади подкрадывается поганая, пряча под мышкой за пазухой топор.

— Мам! Мам, посмотри! — Ликует Рыба. — Это я на деньги «тяти» купила! Смотри, какая прелесть!

— Что ты сказала? Чьи деньги?!

— «Тяти», мам. Ну ты сама понимаешь. Он их мне дал за то…

— За то, за что я тебя сейчас прикончу!

И в мгновенье ока поганая выхватывает из-за пазухи топор и отсекает Рыбе голову. Тело, фонтанируя струями крови, падает на пол, а отрубленная голова плюхается в аквариум, беззвучно произнося полуживыми губами: «Я не виновата! Я не виновата!» и заливает его алой пеленой крови. По стенкам стекают темные брызги. С губ обезумевшей погани хриплым шепотом слетают слова:

— Уж лучше ты умри, если не хочешь быть такой, как я хочу!!!… Смерть тебе! Дрянь!

Рыба вздрогнула от этого страшного наваждения, однако этот образ очень сильно овладел ею. Со страхом и отчаянием она стала мысленно повторять себе:

«Никогда не буду делать плохо! Буду хорошей девочкой, овечкой! Никогда не буду пороться с такими, как Морозов! Никогда, никогда, никогда!!!»

Рыба стала тщательно себя завнушивать уродскими установками, особым усилием делая себя дурой. Так, потихоньку она стала становиться послушным секс-зомби тоталитарной секты маминизма. Секты с суицидальными установками, заполонившей весь мир. Секты, с которой нужно начинать отчаянную непримиримую борьбу. Секты, унесшей миллионы молодых невинных жизней и искалечившей жизни миллиардов ни в чем не повинных людей!