Мое идеальное убийство - Анна Александровна Пронина

Леня обратил внимание, что на руках Сахарова были одноразовые перчатки.

— Чего тебе надо? Ты же стер файлы Златы с компа! — нервно вскрикнул Леонид.

— Мне? Мне надо, чтобы ты, Леня, сейчас выбросил свой смешной тупой ножичек на улицу. Да, вот так, молодец. А теперь я хочу, чтобы ты подошел вплотную к ограждению балкона справа от меня, залез на него и спрыгнул.

— В смысле?

— Если ты хочешь, чтобы эта милая девочка жила, ты сейчас у нас с ней на глазах совершишь самоубийство. Не волнуйся, предсмертную записку я потом перепишу.

— Но…

— Меньше вопросов — и есть шанс, что она останется жива. Итак, я жду.

Леня подошел к балконному ограждению, неловко сел на него и замешкался. Но что он мог сделать, в самом деле? Броситься на Сахарова? Тому достаточно доли секунды, чтобы перерезать Соне горло.

Сможет ли он его перерезать? После всего, что случилось в Энске, Леня в этом не сомневался. Кажется, они довели Мементо Мори до его первого настоящего творения, неподдельной, так сказать, смерти. Только на этот раз перформансист не собирался купаться в лаврах привычной славы, а решил обставить все чисто, чтобы полиция поверила в самоубийство… Но почему Леня должен умереть, а Соня — жить? Почему он?

В Лене проснулся привычный эгоизм. Разве стоит ее жизнь его жизни? Почему какая-то девчонка больше достойна жить, чем он?

Вид с балкона был удивительно хорош и свеж. Внизу у подъезда тихо, середина дня, все на работе… солнце светит неистово, птички чирикают, небо голубое, из соседнего двора, с детской площадки, раздается смех. Почему он должен умирать в такой день?

Леня перевел взгляд на Сахарова и Соню. Девушка смотрела на него безумными глазами. Потом не выдержала, запищала срывающимся голосом:

— Нет-нет, Ленечка, нет-нет, не надо! Я не смогу, Леня! Нет, не слушай его! Он не убьет меня! Он художник, а не убийца! Боренька, ты же не убийца вовсе…

Лицо Бориса застыло каменной маской. Он крепче прижал нож к шее девушки. Под лезвием показалась тонкая красная полоса.

— Режь ее, — сказал Леня, теряя голос.

Во взгляде Бориса показалось удивление. Леня повторил более твердо:

— Режь.

— Леня, Ленечка… — заплакала Соня.

— М-да, я всегда подозревал, что ты трус, — протянул Сахаров, — но не думал, что настолько. Не по-джентельменски так поступать с девушкой.

— Почему ее жизнь дороже моей? Не хочу… — Леня глянул вниз еще раз, затем развернулся и сел на парапет ногами внутрь балкона. Повторил, мотнув головой: — Не хочу! Не буду прыгать!

Соня смотрела на него широко распахнутыми глазами. Так широко, что Лене показалось, они вот-вот буквально выпадут из орбит. Слезы высохли. Ее лицо постепенно краснело. Было видно, что ее раздирают смешанные чувства.

— Да, Сонечка, высоко тебя твой парень оценил. Говорит, своя жизнь ему дороже твоей. Нравится? — Борис буквально всем телом чувствовал, как внутри Сони вскипает праведный гнев, как сжимается в пружину все ее существо.

* * *

Сонечка выросла в малюсеньком городке дальнего Подмосковья. Отец — военный. Грубый, равнодушный, лет до шестнадцати он совсем не замечал существования девочки. Потом стал недобро смотреть, постоянно злиться, видел в каждом ее поступке если не преступление, то «пренебрежение к родителю». Много пил.

Мать всю жизнь старалась угодить домашнему тирану и делала это, не считаясь с интересами и потребностями дочери. Часто вечерами выпивала вместе с отцом. Только она, приняв дозу, быстро вырубалась, а папуля начинал орать какие-то песни, ругаться матом с невидимыми собеседниками, звал дочь «поговорить», но Соня, услышав его крики, запиралась у себя.

К пьянству родителей девочка привыкла, но внезапный интерес отца пугал ее. Она не понимала, что ему нужно, как с ним разговаривать, можно ли ему угодить и надо ли.

В девичьем сердечке, маленьком, словно воробушек, поселились тоска и предчувствие беды. Будто мир вот-вот рухнет и раздавит ее. Иногда ночью она смотрела в потолок своей комнаты и думала о том, как было бы хорошо уснуть и не проснуться.

Однажды, когда Соня училась в последнем классе, к ним в школу приехал психолог из Москвы. Учителя после уроков устроили детям тестирование по его анкетам.

Соня прочитала вопросы и замерла: «Чувствуешь ли ты неуверенность, тревогу?», «Часто ли ты думаешь о смерти?». Она перечитала еще раз. Почему кто-то этим интересуется? «Хочется ли тебе уйти из дома?», «Доверяешь ли ты своим родителям?» — черным по белому было написано в анкете рядом с пустыми строчками для ответа.

Неужели кому-то не все равно, что с ней происходит? Неужели, если она расскажет этому белому листу о своих чувствах, что-то может измениться?

Соня задумалась. Какими словами описать страх, перекрывающий дыхание, когда она слышит пьяный крик отца с кухни. «София!» — как наяву зазвучал у нее в голове пугающий голос.

— Ботин! — раздалось в классе.

Это классная руководительница увидела, что пишет в своей анкете парень с соседней парты.

— Ботин! — повторила училка. — Ты что тут за сочинение строчишь? Ты что придумываешь? Хочешь нас всех под суд отдать? В детский дом хочешь?

Все уставились на Ботина.

Это был обычный мальчишка, пожалуй, даже чуть лучше, чем другие в классе: учился неплохо и всегда был чисто и опрятно одет. Он поднял на класснуху прыщавое, угловатое лицо и неуверенно протянул:

— Я не хочу в детдом. Но я не придумываю.

— Господи, Ботин! Давай мне свою писанину. Тоже мне, жертва! Я знаю твоего отца! Не позорься! Возьми чистый бланк и перепиши нормально. — Училка вручила Ботину новый лист с вопросами и пошла дальше по классу, подглядывая, что пишут другие ученики. Большинство ребят вернулись к анкете. Соня задержала взгляд на Ботине. Он сжал губы, глаза налились ненавистью. Было заметно, что он заставляет себя успокоиться, хотя дается ему это нелегко.

Парень выдохнул и склонился к бумаге. Под воротничком его отглаженной рубашки, на шее, Соня заметила синяк.

Она не стала писать о своих чувствах в той дурацкой анкете. Это никому не интересно, поняла она.

Школу Соня окончила с отличием. Хоть и не с золотой медалью, но с грамотой, с чествованиями на праздничной линейке. Однако похвалы от родителей не дождалась.

Мама вообще хвалила только отца — он мужчина, служит родине. А дочь должна быть отличницей, это ее обязанность — не позорить семью военного. За что же тут хвалить?

Тогда Соня решила уехать: поступить в столичный вуз и поселиться в Москве в общежитии. Она хотела сделать ставку на английский — он ей особенно хорошо давался в школе, и был шанс, что ее примут на факультет иностранных языков.