Приемный ребенок - Дженни Блэкхерст

сделает любовь моей жизни самым счастливым человеком на свете, но я лучше воткну булавки себе в глаза, чем сообщу ему об этом.

– Но ты же не можешь избавиться от ребенка? Это разобьет ему сердце.

– А он никогда не узнает, – тихо отвечаю я. – Если я решу прервать беременность, Дэн никогда, вообще никогда не должен узнать, что я была беременной. Это разобьет ему сердце, и, думаю, в таком случае нашему браку придет конец.

Чувствую себя ужасно, заявляя ей это, ведь я так открыто говорю об аборте, когда Пэмми так отчаянно хочет ребенка. Но у меня больше никого нет. Это так эгоистично.

– Но если ты будешь ему врать и избавишься от ребенка, ты сможешь с этим жить? Ваш брак выдержит такую тайну?

– Не знаю, – вздыхаю я. – А что будет, если я рожу ребенка, которого не хочу, для того, чтобы порадовать мужа? Это брак выдержит? Кажется, что любой вариант, какой бы я ни выбрала, обречен. По крайней мере, вариант с тайной не испортит жизнь несчастному ребенку.

– Вот в этом и заключается твоя проблема, Имоджен, ты считаешь, что не сможешь быть идеальной матерью. Нет идеальных матерей. Все допускают ошибки, теряют терпение, говорят вещи, которые не имеют в виду, и непреднамеренно портят жизнь детям. А что, если б все вдруг решили, что единственный способ решить эту проблему – вообще не рожать детей? Население вскоре вымерло бы.

– У большинства людей нет генетической предрасположенности портить жизнь своим отпрыскам, – возражаю я. – У большинства людей…

– Бла-бла-бла, трудное детство, бла-бла-бла, мать, которая не обращала внимания, бла-бла-бла, плохие гены. – Судя по виду, Пэмми сама сейчас может расплакаться. – Дело в том, что ты – не твоя мать. Ты делаешь свой выбор, и если ты решишь любить своего ребенка и сделаешь все, что можешь, то будешь достаточно хорошей матерью. Все могут только стараться и быть такими. Не идеальными, а достаточно хорошими.

– Ты этого не знаешь, – рявкаю я, и мне тут же становится плохо. Но она не знает, какой матерью я буду. Какую опасность я буду представлять. Потому что последний ребенок, которому я не помогла, которого я подвела, теперь мертв.

Глава 23

Имоджен

В школе пахнет точно также, как двадцать пять лет назад, и этот запах ударяет мне в лицо в ту секунду, когда я переступаю порог. Я не понимаю, как запах может держаться десятилетиями? Старые ковры заменили, новые соответствуют новому статусу – школа теперь именуется академией. Стены недавно покрасили, и тем не менее чувство страха и неадекватности, которые я всегда испытывала в этих длинных коридорах, остается неизменным. И мне сразу снова одиннадцать лет.

Я и представить не могла, что когда-нибудь снова войду в эти двери. Мне кажется, из коридора высосали весь воздух. Здесь еще хуже, чем в доме, где прошло мое детство, – я чувствую себя так, словно плыву сквозь вязкую, жидкую патоку.

Я иду к школьному секретарю, которая едва ли бросает на меня взгляд и буркает:

– Вверх по лестнице и налево.

– Я знаю, я раньше училась в этой школе, – улыбаюсь я, но это бесполезно: полная седовласая дама уже повернулась к своему компьютеру. Меня от нее отделяет стеклянная перегородка.

Это тоже нововведение – защитное стекло, как в банке, которое спасает персонал от тесного общения с посетителями, хотя эту перемену я могу понять. Обстановка в школе изменилась в сравнении с годами моего детства; теперь принимаются максимально возможные меры безопасности на тот случай, если произойдет самое худшее. Это постоянно напоминает о том, что мир, в котором мы живем, меняется, в лучшую или худшую сторону.

Я иду по лестнице, перепрыгивая через две ступени, и сглатываю тот страх, который поднимается вверх по груди. «Не дури, – говорю сама себе. – Это же смешно. Ты – взрослый человек. Профессионал, а не своенравный подросток, которого вызывают в кабинет директора».

Хотя я никогда не была своенравным подростком; улыбаюсь даже от одной этой мысли. Я поднималась по этой лестнице только, чтобы говорить о других девочках. Тех девочках, которые толкали и пихали меня, дергали за школьную форму и притворялись, что ловят падающих с меня блох, когда проходили мимо. Эта лестница ведет не только к кабинету директора, она также ведет к кабинету школьной медсестры.

Я смотрю на дверь, окрашенную в винный цвет, и собираюсь с силами, делаю глубокий вдох и опускаю ладонь на косяк, чтобы взять себя в руки. Едва ли можно ожидать, что Флоренс Максвелл поверит в мои способности, если я войду к ней в кабинет с багровым лицом на грани нервного срыва. Я считаю от десяти в обратном порядке (кстати, этому меня научила школьная медсестра), и мне становится лучше, когда я дохожу до трех. Стучу в дверь и выталкиваю из сознания образ меня самой, одиннадцатилетней, делающей то же самое.

– Заходите.

Сидящая за письменным столом женщина встает, когда я вхожу, склоняется вперед и протягивает руку.

– Флоренс Максвелл. А вы, вероятно, Имоджен.

Флоренс Максвелл совершенно не похожа на своего предшественника. Мистер Торн был таким же колючим и ершистым, как предполагает его фамилия [16], хилым и тщедушным созданием, состоящим из одних тонких линий и острых углов. Я помню, что видела его улыбающимся всего один раз – после того, как команда регбистов победила в финале в последний год моей учебы в школе. В отличие от него мисс Максвелл выглядит точно так же, как я ее помню, когда она вела у нас физкультуру. И еще она сейчас похожа на человека, который случайно оказался за директорским столом и все еще пребывает в растерянности, не понимая, как здесь оказался. Ее светлые, песочного цвета волосы коротко подстрижены, щеки имеют чуть розоватый цвет, словно она только что вернулась с пробежки, и у нее спортивная фигура. Единственное, чего не хватает, так это спортивного костюма. На ней цветастая блузка в черных и красных тонах и простые черные брюки. Эта одежда только усиливает ощущение, что ей не место в этом кабинете. Она никак не показывает, что помнит меня.

– Спасибо, что пришли. Чай, кофе? – Флоренс Максвелл кивает на блестящую кофемашину с обтекаемыми формами.

– Чашечку кофе, пожалуйста.

Похоже, проверку временем выдержали только дверь и большой письменный стол. Стены перекрасили в бледно-желтой и голубой гамме, на всех поверхностях развешаны фотографии Флоренс с другими учителями (я предполагаю, что это другие учителя), а также сертификаты, выданные Бюро стандартизации образования, работы с детьми и