Прости нас, Нат - Кэролайн Хардейкер

время, как однокурсники ходили на вписки или сходки студенческого отряда охраны, мой мирок все сужался. А в этом океане увядавшей кожи и обеспокоенных голосов я была как рыба в воде. Как-то репетитор Обри отчитал ее за то, что та не пошла на бесплатный семинар по профилактике рака; она просто рвала и метала, ворвалась в квартиру с криками: «Какая разница? Мы все и так заражены – каждый день вдыхаем эту заразу. Раз уж я для них как черт из табакерки, надо соответствовать». А потом высунулась из окна, крикнула: «Ф-у-у!», и оно разнеслось по улице протяжным воплем.

Обри никогда не нравилось то, чем она занималась. «Зачем вообще нужна социология? Все ради навыка работы с людьми – какой дебилизм!» – ныла Обри. Она то думала начать все сначала и попробовать себя в английской литературе, то проводила пальцами по лицу и сокрушалась, что не занялась биологией или музыкой. Каждый день играла на акустике и резким с хрипотцой голосом пела в стиле кантри про любовь, пожарников и французские тосты. Иногда она говорила, что сама их сочинила, а потом смеялась, когда я ей верила. Но часто оставляла на журнальном столике открытые, исписанные черными чернилами блокноты со стихами обо всем, начиная с сексуальных пристрастий ее бывшего до любимого сыра (всегда бри). Иногда я подпевала, бормоча старые мантры на ее музыку.

Аренда квартиры с двумя спальнями истощала наш студенческий кредит подчистую, так что связь с окружающим миром мы поддерживали через телевизор. Выбирая между бедностью и расширением круга знакомств, мы выбирали бедность. Мы вместе хохотали над идиотскими телефильмами, разводили руками и ахали под старые документалки о природе, смотрели новости в тот день, когда Национальная служба здравоохранения ради возмещения ущерба официально заключила договор с частным учреждением. Я все еще частично помню скорбную речь исполнительного директора НСЗ, проливавшего крокодильи слезы. «Сегодня честь профессии велит нам отворить свои двери для нововведений», – а потом что-то в духе: «Мы находимся в безвыходном положении. Жизнь на земле получила уведомление о выселении. Этот договор, – он указал рукой на только что подписанную им бумажку, – спасет множество жизней. Инженерия. Изобретательность. Предпринимательский опыт. Вот что спасет НСЗ. Мы все достойны спасения». После чего глава неназванного частного учреждения, гладко выбритый мужчина в твидовом костюме, с виду слишком молодой для таких мероприятий, подошел к микрофону.

Обри посмотрела на меня, закусив локон светлых волос.

– Это же не тот, который делает белок?

Мужчина в твидовом костюме свысока улыбнулся прессе. «Мы намерены не только вернуть былую славу Национальной службе здравоохранения, но и делиться своими ресурсами до победного. Чтобы каждый мужчина, каждая женщина и новорожденный ребенок смогли перебороть этот мир».

Тогда казалось, это все не про нас. У меня ведь даже переломов не было. И хотя я ни за что не призналась бы Обри, я все еще была мягким, ранимым ребенком. Не было во мне ни малейшего духа соперничества. Я знала только счастье сидеть на диване, иронизируя над сатирическими мыльными операми и заедая их дешевой пиццей. А будущее подождет.

Обри оказалась более дальновидной; она наметила себе аж несколько жизней. А я, в своем духе, не могла определиться, чего хочу, но меня это не сильно волновало. Многие мои знакомые в таком же положении, хотя и не сказали бы этого вслух, были весьма не прочь унаследовать бизнес родителей. Беззаботная жизнь, которая к тому же сразу окупалась. Я и сама подумывала вернуться после выпуска домой и потихоньку заниматься с мамой живописью, помогать ей с инструментами для пленэров в долгих поездках. Когда я поделилась этим с Обри, она сразу же начала воображать себя вместе с нами.

Еще до встречи с моей мамой она уже была без ума от одного образа женщины с копной рыжих волос, которая умела выругаться на французском, немецком и китайском. Первый раз, когда я привела ее домой, Обри раскраснелась и совсем притихла; мама даже спросила, что я в ней нашла – подумала, я ухватилась за первого, кто хорошо ко мне отнесся. Но как подсолнух, что тянется к свету, Обри вскоре раскрылась и даже как-то вечером сыграла нам в саду на гитаре. Мама подпевала ей, выдумывая на ходу какие-то путаные слова, и отбивала на голых коленках сбивчивый ритм, зажав кончиками пальцев неизменно тлевшую сигарету. Тяжело было ее стесняться, ведь в отличие от многих других она жила в свое удовольствие. Была у нее такая поразительная способность – заставить человека устыдиться собственной нормальности.

Той ночью мы еще долго сидели впотьмах на улице и вдруг увидели полевку, которая подкапывалась под забор к трясине, где раньше протекала река. Как три горы, мы окружили ее, не дыша и одергивая друг друга, чтобы никто не двигался. Мышка застряла между двух камней, и только хвостик торчал из щели, словно щупальце.

– Она еще живая? – спросила я. – Она какая-то странная.

Мама наклонилась вперед, отхаркнула мокроту и показала коротким пальцем на хвост.

– Так не должно быть. Вон, смотри, полоска на хвосте. – Она выпрямилась и закашлялась, прикрыв рот рукой. – Я понимаю, что они пытаются восстановить популяцию, но любой дурак увидит, что они уже не те.

Где – то между вторым и третьим курсом я добывала несколько лишних фунтов, подрабатывая в Йоркском кафе, по большей части проливая напитки и путаясь в чеках, так что домой я ездила редко. Конечно, я звонила маме по телефону, но была занята другими вещами, как, собственно, и она. Эти звонки не длились долго, а темы для разговоров иссякали, даже не начавшись. Раньше мы всегда были вместе, но теперь я наслаждалась свободой. Мы созванивались все реже и реже, и мамин голос в трубке становился все тише, как будто она на полной скорости от меня отдалялась. А я принимала ее как должное – все думала, вот придет мое время остепениться, и я сяду на тот самый поезд, приеду, и тогда мы посидим вдвоем, как в прежние времена.

На третьем курсе я решила сделать ей сюрприз и нагрянула домой в ноябре. Я не была там месяцев восемь.

С мамой мы созванивались в начале недели, и она сказала, что отдыхает – расслабляется и наслаждается видом. Но в ту пятницу, когда я позвонила в дверь, и она подошла открывать, правда вышла наружу. Мама, будто привидение, опиралась посиневшей рукой о косяк. Она шаталась, будто пьяная, и вся припухлость со щек у нее совершенно истаяла. Она стала по-детски маленькая, старенькая и костлявая. Увядание. Она уставилась на меня, как на чужую, – странный призрак давно забытого прошлого. Ничего