Экспериментальный фильм - Джемма Файлс

провела, разбирая и систематизируя свои заметки. Все это время Кларк прыгал и извивался в поле моего зрения, отчаянно пытаясь обратить на себя внимание. Мой сын в чем-то похож на кошку – если хочешь, чтобы он был рядом, он вырывается и убегает, но, как только ты перестаешь его замечать, он завывает: «Вернись к мамочке! Маааама! Мама, ты будешь танцевать? Мама, ты должна его поцеловать!»

Как и всегда, когда Кларк стал окончательно невыносим, за него взялся Саймон. Он раздел его, искупал в ванне, накормил ореховыми чипсами и беконом. После этого уселся на унитаз и принялся без конца перематывать одну и ту же сцену из диснеевской «Принцессы и лягушки»: падение доктора Фасилье, его злополучные друзья с того света, пришедшие получить компенсацию за драгоценный кровавый талисман, разбитый Тианой, и с торжеством указывающие, что на ней не слизь, а сопли. Кларк хохотал, как сумасшедший, десятый раз пересматривая все это. Я тем временем пялилась на экран, обновляя свой Тамблер [8] снова и снова; в глазах у меня начало двоиться, больное плечо гудело – я повредила его еще в начальной школе, и в результате в одном из моих шейных дисков развилось дегенеративное заболевание. Теперь я вынуждена постоянно принимать противовоспалительные средства, ухудшающие состояние моего желудка. Мысль о том, что я совершенно не подхожу для роли матери, тем более – матери этого мальчика, непрестанно вертелась у меня в голове. За ней следовала еще более печальная мысль о том, что никому на этом свете, включая себя, я не могу предложить ни помощи, ни поддержки.

Господи боже, я совершенно свихнулась на этих сраных фильмах. Можно подумать, они были мои.

Но были не мои, конечно. И не Вроба. В равной степени, в чем весь чертов смысл. В отличие от Вроба, у меня не хватало даже наглости «позаимствовать» несколько кадров, добавить собственных тупеньких выдумок и объявить, что я создала нечто новое… Кишка тонка. Но не этим ли я, в своей жалкой сущности, занималась? И Маттеус это увидел и, воздержавшись от комментариев, посмеялся про себя?

Вот оно, типичное желание всякой белой женщины – воткнуть в карту булавку, к которой прикреплен флажок с ее собственным именем. Открыть что-то, существующее испокон веков, отправиться туда на всех парусах и заявить живущим там людям – теперь это принадлежит мне, а вы катитесь ко всем чертям. Нет ничего печальнее, чем глупая баба, не способная в этом мире забытых чудес отыскать тему, о которой стоит писать, мрачно подумала я, погружаясь в дрему рядом с мирно сопящим Саймоном. Можно было не сомневаться, утром у меня будут болеть челюсти – результат ночного зубовного скрежета.

К счастью, той ночью обошлось без снов, и когда я проснулась, глаза мои смотрели яснее. Я восприняла это как знак. Оглядываясь назад, полагаю, что это, возможно, и был знак…

…однако смысл его не имел ничего общего с тем, о чем думала тогда я.

6

Для того, чтобы довести до ума интервью с Вробом, мне понадобилось часа полтора, может два. Я занималась этим, сидя в своем любимом кафе «Бальзак», поблизости от рынка Святого Лаврентия. Памятуя конец своего разговора с Маттеусом, я старательно обходила тему миссис Уиткомб, хотя и сочла возможным упомянуть, что Вроб «многим обязан неизвестному канадскому кинематографисту», кадры из фильмов которого придают «Безымянным 13» мистическое очарование. «Такой пассаж ему не слишком понравится, – пробормотала я себе под нос, и тут же добавила: – Ну и пусть себе злится на здоровье. Мне на это ровным счетом наплевать».

Нажав «опубликовать», я, повинуясь неодолимому желанию проверить, не оставил ли кто-нибудь комментариев к моему предыдущему обзору, вошла в почту. Звуковой сигнал сообщил, что поступило новое письмо – из национального киноархива. Это была та самая ссылка на картину Кнауфа, которую обещал мне Маттеус. Я нажала на нее, и на экране возникла картина, выполненная в довольно странной цветовой гамме (преобладали оттенки серого и голубого, густые тени залиты темно-синим, мелкие детали подчеркнуты серебристыми и бирюзовыми тонами). Угловатые фигуры одновременно напоминали Тулуз-Лотрека и Яна Торопа – на память мне сразу пришло знаменитое кафе Брюмер. Чередование полос света и тьмы, фоновые персонажи, намеченные лишь грубыми мазками, – все это порождало ощущения, сходные с теми, что производят так называемые «оккультные» портреты бельгийского символиста Жана Девиля: вытянутые, светящиеся лица, экстатически поднятые к небу глаза. В центре картины, чуть в стороне от танцпола, была изображена женщина в зеленом платье. Сидя за шатким столиком, она раскладывала пасьянс. Лицо ее закрывала вуаль, одна рука была спрятана в зеленой меховой муфте, другая рука, раздающая карты, поражала острыми и невероятно длинными черными ногтями.

В нижнем правом углу картины была изображена пара, сидящая за столиком. «Не исключено, что это супруги Уиткомб», предположила я. Мужчина, высокий, широкоплечий, слегка сутулый, явно был старше своей спутницы. В круге света от керосиновой лампы видно было, как он покровительственным жестом касается ее руки. Женщина тоже была высокой и статной, так что их плечи находились практически на одном уровне. Она была вся в белом; скромная и откровенно немодная кружевная сетка или шапочка была приколота к роскошным вьющимся темно-медовым волосам. Нижнюю часть лица скрывала тонкая белая шаль, глаза прищурены, оттенок трудно уловить, но зрачки казались острыми, как булавочные головки. Женщина слегка склонила голову, повернув ее вполоборота, словно прислушиваясь к словам своего спутника.

«Интересно, что он тебе говорит? – мысленно поинтересовалась я. – То, что ты хочешь услышать? Или, напротив, совсем не хочешь?»

«Картина „Встреча ночью“, признанная, помимо печально знаменитого „Черного Благовещения“ самым известным произведением Кнауфа, сочетает ночной импрессионизм Мане с тематической неопределенностью Жана Девиля, – сообщал текст, помещенный ниже. – Не исключено, что связанные романтическими отношениями пожилой мужчина и молодая женщина, изображенные на переднем плане, – канадские поклонники Кнауфа, с которыми художник переписывался в 1908 году. Критики настойчиво пытались провести параллель между зеленой дамой в центре – соблазнительной, но опасной возлюбленной – и современной Кнауфу рекламой, пропагандирующий абсент (к которому художник питал пристрастие). Как указывает Анрик де Хюверне в своей статье 1997 года, посвященной декадансу в Брюгге, весьма похожую женскую фигуру можно увидеть на картине Дегува де Нункве «Кафе Брюмер»: рядом с дамой изображен мужчина с размытыми чертами лица, которого иногда идентифицируют как Кнауфа.

Позднее я забрала Кларка и отвезла к маме, и этот процесс занял значительно больше времени, чем я рассчитывала, главным образом потому, что через каждые пять шагов Кларк останавливался и кружился