Последняя Мона Лиза - Сантлоуфер Джонатан

Я закрыл дневник и огляделся. Кьяры на месте не было, отсутствовал и Риккардо. Момент был подходящий. Потратив минуту на размышление, как это лучше сделать, я решился. Одной рукой я расстегнул верхнюю пуговицу джинсов, а другой, все еще державшей дневник, начал осторожно двигать его к ближнему краю стола.

27

Кафе, соседствовавшее с моей гостиницей, снаружи выглядело довольно убого, но внутри было тоже шумно и многолюдно. Настенные бра создавали неяркое освещение в стиле фильма нуар. Бармен, молодой парень с прилизанными назад волосами, приветствовал меня ослепительной улыбкой и бесплатным бокалом просекко[32], которого мне хотелось, но я пришел сюда не за этим. Вместо вина я заказал газированной воды, а бармен тем временем перечислил три варианта панини[33], составлявшие меню этого бара.

– Фарми уна сорпреса, – сказал я. Пусть это будет сюрприз.

Через несколько минут он принес порцию панини с пармской ветчиной и сыром фонтина.

Едва я успел откусить кусочек, как на барный стул рядом со мной опустился какой-то мужчина.

– Морозный вечерок, – произнес он по-английски. – Не ожидал, что здесь будет так холодно.

Я молча кивнул. Мне не хотелось поддерживать беседу.

– Американец? – спросил он.

Я окинул его взглядом: кепка надвинута по самые очки, большие и черные, практически непроницаемые при здешнем слабом освещении.

Я снова кивнул.

– Я тоже! – воскликнул он. – Я из Чикаго, а ты?

– Нью-Йорк, – буркнул я, не разделяя его энтузиазма.

– Величайший город в мире!

– Бывает, – сказал я и, наклонившись, вернулся к поеданию панини, надеясь, что соотечественник, наконец, поймет намек.

Он тем временем закурил.

– Слава богу, в Италии пока еще можно курить! – Он предложил мне сигарету. Я уже много лет не курил; это была одна из тех привычек, от которых я отказался и к которым не хотел возвращаться.

Бармен налил ему бесплатный бокал просекко, который он залпом выпил и заказал еще. Указав на мою порцию панини, он произнес: «Анче пер ме», – а затем обратился ко мне.

– Надеюсь, я сказал «мне то же самое». Я не говорю по-итальянски, но такая фраза есть в путеводителе.

– Ты попросил разрешения переспать с его сестрой, – сказал я.

– Что? – у него отвисла челюсть.

– Шучу. Ты все правильно сказал.

– Неплохо. – Он ткнул меня кулаком в плечо, как старого приятеля. – Чем занимаешься во Флоренции?

– Турист, – я все еще старался отвечать, по возможности, кратко.

– А я тут по делу, – сообщил он, хоть я и не спрашивал. – Надеюсь приобрести кое-какие картины и вещички для моих клиентов.

Этим он меня, наконец, заинтересовал.

– Значит, ты перекупщик?

– Ну, как ни назови – да, я покупаю и продаю произведения искусства.

– В этом занятии нет ничего постыдного.

– Это верно, но иногда мне кажется, что мне следовало бы заняться чем-то другим, ну, знаешь, чем-то более достойным.

– Покупать и продавать произведения искусства – недостойное занятие?

– Ну, оно мало что дает для блага человечества.

– А таких занятий вообще мало, – предположил я, невольно задаваясь вопросом: то, чем я здесь теперь занимаюсь – я делаю для блага человечества или только для себя?

– А ты чем занимаешься? – Он опять пихнул меня локтем в плечо.

Подавив вздох, я отложил в сторонку бутерброд.

– Преподаю, – кратко ответил я, все еще не теряя надежды закончить беседу.

– Вот как. А что преподаешь?

Я так и не смог ничего придумать и сказал, как есть, хотя понимал, что мой ответ его только раззадорит.

– Искусствоведение.

– Кроме шуток? Ну, так нам есть о чем поговорить.

Этим он тут же и занялся, пустившись в пространное рассуждение об истории искусства, с особым акцентом на Леонардо, его «любимейшем художнике всех времен», чем он еще раз смог привлечь мое внимание. Там было все, начиная с уникального стиля живописи Леонардо и заканчивая его не самыми удачными экспериментами с новой техникой изготовления фресок.

– Только пойми меня правильно, – говорил он. – Я в восторге от этого парня, но если бы он пользовался традиционными способами обработки, «Тайная вечеря» не была бы сейчас в таком ужасном состоянии.

– Художник должен экспериментировать, – неохотно возразил я, тут же вспомнив о споре Винченцо и Пикассо.

– Думаю, тут ты прав, но лично мне хотелось бы, чтобы у Леонардо было побольше терпения.

Тут я уже возмутился.

– Ты шутишь? Он работал над «Моной Лизой» двенадцать лет! Даже взял картину с собой, переехав во Францию, и продолжал работать над ней до самой смерти! Что-что, а терпение у него было.

– Наверное, ты прав. – Он закурил еще одну сигарету. – Но хотелось бы, чтобы он написал больше картин или хотя бы закончил те, что начал.

– Все, что делал Леонардо, гениально, независимо от того, закончил он это или нет! – Вспомнив, как мы с Александрой стояли перед «Поклонением волхвов», я пожалел, что говорить мне сейчас приходится не с ней, а с этим типом. – Вот ты торговец произведениями искусства, так что ты думаешь об этом «Спасителе мира» Леонардо?

– В смысле, если это действительно Леонардо…

– Ты сомневаешься в его подлинности?

– А разве в этом есть полная уверенность?

– Я не знаю, но ее же продали – за сколько там – за триста миллионов?

– Точнее, за четыреста пятьдесят.

– Известно, кто ее купил?

– Предположительно наследный принц Саудовской Аравии Мухаммед бен Салман. Теперь она пропала, или ее где-то прячут. Ее нет на большой выставке Леонардо в Лувре, и в музее Абу-Даби ее побоялись выставлять – ах, извините, в «Лувре Абу-Даби»! Сила названия. Прилепите слово «Лувр» на кучу кирпича и стальных балок – и вот у вас уже великий музей, а в нем – великие произведения искусства. – Он презрительно фыркнул. – Ходят слухи, что саудиты, возможно, держат картину в загашнике как козырь в сделках с французами.

– Откуда это известно?

– Слышал от кого-то… не помню. – Он пожал плечами. – Ты же в курсе, что «Мона Лиза» какое-то время висела у Наполеона в спальне?

– А ты бы не повесил у себя, если бы мог?

– Ни за что! Я считаю, что великие творения нельзя прятать от мира! – тут он повысил голос, и из ноздрей его повалил дым, как у дракона.

– Да успокойся ты, я пошутил.

– Извини. Меня, правда, возмущает, что некоторые коллекционеры крадут шедевры у всех нас, – он помолчал немного, потом спросил. – Сам-то ты так не сделал бы, правда?

– Я? Нет. Да и не смог бы себе позволить, даже если бы захотел.

– А если бы мог?

– Да пошутил я, пошутил.

– Шутник, – он снова двинул меня локтем, губы его расплылись в широкой улыбке, и это была единственная часть его лица, которую можно было хоть как-то разглядеть в полумраке, все остальное скрывали черные очки. – Так ты надолго сюда приехал?

Мое уличное прошлое шепнуло мне, что все это уже слишком напоминает допрос, и вместо ответа я сам спросил:

– А ты сколько тут пробудешь?

– Смотря как дела пойдут. Что ты сейчас изучаешь?

Не помню уже, что я ему на это ответил, но с меня было достаточно.

– Все, мне пора баиньки.

– Так рано? Вечер только начался.

Сославшись на усталость, я попрощался.

– Что, завтра рано вставать?

Рано или нет, но мне предстояло вернуться к чтению дневника, только все это было не его собачье дело, так что я молча слез с барного стула и повернулся, чтобы уйти. Но он остановил меня, придержав за руку.

– Погоди-ка. Мы же так и не познакомились.

– Да, действительно. Меня зовут Люк Перроне.

Он протянул ладонь.

– Джон Смит. Очень рад знакомству, честно, – и с этими словами он снова ткнул меня кулаком в плечо.

Мне очень хотелось тоже стукнуть его кулаком, да покрепче. Что-то мне в нем не нравилось, как-то не вызывали доверия темные очки в вечернем баре, да и настораживали все эти расспросы, но я сдержался и сказал только: