Замерзшее мгновение - Камилла Седер

жители, черт их побери, намного чуднее, чем чилийцы и югославы, жившие с ним на одной улице. Он снова повернулся к женщине. К этому моменту она уже настолько отравила воздух своими сигаретами, что заслезились глаза.

— Вы знаете Лисе-Лотт Эделль и Ларса Вальца?

— Нет, я бы так не сказала. Этого Вальца я вообще не знаю, то есть не знала. Он ведь не так долго здесь жил. Лисе-Лотт я встречала иногда, как это обычно бывает в маленьком поселке. Мой муж знал отца бывшего мужа Лисе-Лотт: они вместе охотились. Лисе-Лотт ведь получила в приданое усадьбу — вам, наверное, известно. Ее первый муж, Томас, умер. Естественной смертью, разумеется. Кажется, что-то с сердцем. Конечно, не потому, что был старым, — видимо, гены. Его отец тоже от сердца умер. И потом, мне кажется, Томас довольно часто прикладывался к бутылке, как и отец. Он не плевал в стакан, скажем так. Такая жизнь. А у Лисе-Лотт достаточно бальзама на раны, ведь ее усадьба — большое владение. Рейно, конечно, этому не обрадовался.

— Рейно?

Бекман отметила, что Гонсалес изо всех сил старался записывать, и пожалела, что не взяла с собой магнитофон. В кухне у прирожденной сплетницы вполне можно было получить множество интересных сведений. Даже пару-тройку мотивов убийства. Если только успевать следить за мыслью. И выдержать все это.

— Рейно. Сын Ёсты и Барбру. Брат Томаса.

— Ах вот как.

— Его можно понять. Одно дело, если отцовское наследство отходит старшему брату, но совсем другое — коли его жена профукивает все дело. Потому что крестьянка из нее, из Лисе-Лотт, никакая. Она могла с тем же успехом собрать свои причиндалы и переехать отсюда куда-нибудь в другое место, в маленький хорошенький домик — так, мне кажется, думал Рейно. Не потому, что я когда-нибудь хорошо относилась к Рейно, но его ведь тоже можно понять. Ему ведь не так просто приходится в усадьбе Гертруд. Она слишком мала, чтобы приносить доход.

Она откинулась на спинку стула, разглаживая пальцами края скатерти.

— Нужно понимать, когда у тебя нет того, что требуется. Лисе-Лотт следовало это сделать. Мы ведь сделали.

— Сделали что?

— Переехали в этот маленький хорошенький домик. У Бу появились боли в спине, и он больше не мог заниматься Раппска — это первая усадьба после шоссе, желтая. Фамильная усадьба Буссе в четвертом поколении. Наш сын и его жена взяли ее на себя. Нужно освобождать место тому, у кого есть силы. А мы купили этот дом за хорошую цену. У матери Анны-Марии, Анна-Мария — это наша невестка…

— Спасибо.

Бекман прервала ее, подняв обе руки и улыбаясь, чтобы смягчить резкость в голосе.

— Пока достаточно. Если вы вспомните что-то еще относительно Ларса Вальца, то, пожалуйста, сообщите нам.

Она положила свою визитку на стол перед госпожой Раппе.

— Разве не правильно в интересах расследования дать Раппе выговориться — она ведь, кажется, знает немало о здешних жителях? Может, мы и услышали бы что-то интересное просто по ходу ее рассказа, — сказал Гонсалес, когда они, постучав дверной колотушкой в форме льва, констатировали, что ближайших соседей госпожи Раппе нет дома.

Они пошли обратно к машине.

— Не знаю, как там насчет расследования, но ты прав. Я ведь думала о том же, когда она начала говорить, но… Она сразу же меня запутала. Кто такая эта Анна-Мария?

— Их невестка. Но вот еще лучше: кто такой этот Рейно, говоря о мотивах убийства Вальца? У него, пожалуй, был один.

— Нет, почему? В таком случае ему следовало разделаться с Лисе-Лотт.

— Может, он не хочет убивать женщину, и убивает вместо этого мужчину. Думает, что горе сразит ее и она переедет отсюда, чтобы не жить среди воспоминаний.

— Черт возьми, пора уже тебе вырасти.

Бекман снова повернула на дорогу и бросила взгляд на часы.

— Нам нужно зайти только в три места. В этом заключается преимущество расследования в глуши.

Гонсалес хмыкнул.

— Да уж. Но, по-моему, есть и недостатки. Крестьяне, например. Я хочу сказать, будь я на их месте, независимо от того, имею отношение к убийству или нет, и если я нормальный человек, то я бы, блин, не стал вести себя так подозрительно, как большинство тех, с кем мы встречаемся.

— Говоришь, будь ты нормальным человеком?

— Давай пообедаем, а потом продолжим.

Продолжение обхода не дало никакого результата. Торопящиеся муж и жена с детьми, которые собиралась ехать к бабушке и дедушке в Венерсборг и загружали машину, и одновременно с этим утешали кричащих детей, друг друга, а потом и полицейских, которые в этой сумятице совсем растерялись.

В любом случае эта пара не видела и не слышала ничего такого в означенное время, поскольку у их младшенького были колики, из-за чего они не спали с одиннадцати до двух, а потом заснули как убитые. Они не были знакомы с Вальцем — Эделль и даже не знали, что по соседству с ними произошло жестокое убийство.

— Мы не так давно сюда переехали, — извинилась женщина и села, чтобы покормить ребенка грудью. На ее верхней губе выступили капельки пота. — Мы из Гётеборга и в принципе ни с кем еще тут не знакомы.

Дверь кирпичного дома открыла девочка лет десяти, не знавшая, когда вернутся родители, а в последнем доме, красном с белыми углами и параболической антенной, им пришлось кричать до хрипоты, пока не вышел старик, очевидно, не желавший носить слуховой аппарат. Он сказал, что ничего не видел и не слышал, чему они сразу же поверили.

Было уже около шести, когда на обратном пути они проехали мимо мастерской Томаса Эделля. Стеклянная веранда была освещена, но они знали, что дом пуст. Лисе-Лотт Эделль лежала дома у своей сестры, накачанная таблетками, чтобы приглушить душевную боль.

Куполообразная лампа освещала тонкий слой снега на лужайке и небольшой участок замерзшего поля.

Они не стали говорить с ближайшим соседом, Мулином, потому что Карлберг сказал, что сам это сделает. На другой стороне поля свет горел и на веранде Мулинов.

13

1993 год

Со временем разговоры становились более глубокими, и если раньше это были только монологи Каролин, то теперь они постепенно превращались в диалоги между ними, значительно облегчавшие страдания Мю. Слова стали важны. Она начала подбирать их, чтобы описать себя, и поняла, что не знает, как это делать.

Учеба не была ей в тягость, наоборот, вскоре оказалось, что она может быть источником радости. Она же бросила гимназию в порыве экзистенциальных исканий, и вместо учебы каждое