Алексей Евдокимов - Ноль-Ноль

Поезд прибывал только в полпервого, снаружи топтались разные Огре да Икшкиле, делать было решительно нечего. В какой-то момент я даже вытянул из кармана джинсов лопатник и с оглядкой на дверь стал подбивать совсем смешавшуюся в голове за три недели пьянства бухгалтерию, выкладывая на столик становящиеся «домиком» гнутые пополам плотные доллары и разноцветные рублевые фантики, а потом безуспешно пытаясь соотнести «итого» с суммой сценарного аванса, выплаченной части за киноправа, баснословного (по рижским меркам) гонорара за единственную шальную баечку в московской газете и кусочка древнего долга, выдранного из смывшегося в Москву знакомца.

Расползшаяся бумажная кучка создавала видимость некоего успеха. Не хотелось думать, что состоит она на самом деле из месячной зарплаты сценариста какого-нибудь имбецильнейшего сериального «мыла» от какой-нибудь «Амедии» и что это — единственный мой доход за последние полгода. Ведь и купе мне, разумеется, проставил продюсер — за свой-то счет я, если что, трясусь на автобусе, вылезая глухой ночью со всеми вещами на обеих границах и маясь в очереди на таможенный рентген…

Ладно. Тщеславие вон тешь…

Живо вспомнились позавчерашние «Пироги»: в предпоследний свой московский день пришлось мне отбывать пиар-повинность — «Вагриус» устроил презентацию «Чучхи» в подвале на Никольской. Вообще из всех такого рода мероприятий больше я люблю только сидение в книжных магазинах. А если, как позавчера, еще и отрывки вслух заставят читать, чувствуешь себя окончательным клоуном…

Отдельная прелесть презентаций — контингент. В клубы по такому поводу приходит обычно народ трех категорий: твои знакомые, которых ты сам же и пригласил, иногда братья-журналисты и сумасшедшие. Трехнутые. Те, кто полагает себя причастным искусств, в данном случае изящной словесности, вообще тянутся ко всякой окололитературной варке. А презентация — это же зачастую еще и халявная выпивка… И добро б они ограничивались бухлом-закусью — нет ведь, обязательно затеют общаться. Так что рано или поздно ты непременно оказываешься с опустошенным стопарем в руке и кривой улыбочкой на роже лицом к лицу с очередным исповедующимся (или проповедующим) графоманом…

В этих «Пирогах», когда казенная водка уже кончалась и спонтанное общение шло вовсю, меня зажал в углу такой вот «коллега» — Антон, что ли: волосы на лоб, глазки азартные, с лица не сползает заговорщицкая улыбочка. Речь его была столь же темпераментна, сколь невнятна артикуляция: он дико шепелявил, торопился, захлебывался, так что понимал я его с пятого на десятое, как говорящего, допустим, по-украински… Разобрал, что мне задвигают про связь литературы с жизнью — мол, чего выдумывать сюжеты, когда они буквально под ногами валяются, да такие, что любая фантазия спасует. И что-то там про своих знакомых, какие с ними странные вещи творятся, какие они сами по себе странные и как все это в книжку просится. Ну вот и напиши, говорю, позовешь тогда меня на презентацию…

За окном наконец пошли чередоваться грязно-белые панельные девятиэтажки. Я затолкал лопатник в карман, обулся, стряхнул с вешалки и натянул на себя куртку. В зеркале подглазные мешки почти светились синим, как два фингала. Я откатил дверь, оглянулся: все забыл, ничего не взял?.. Справа, на путях, прямо из развилки рельсов торчал раскрытый зонтик. Над чем-то вроде сварочного генератора сгрудилась четверка неподвижно нахохлившихся мужиков в тускло-оранжевых жилетах. Один держал на плече опять же клетчатый старушечий зонт.

Подхватив оба рюкзака, я выдавился в коридор и встал за колесным буксируемым чемоданом в очередь на выход. Слева под насыпью прополз сугубо казарменного вида серый корпус филфака, бессмысленного заведения, куда меня зачем-то изредка заносило в течение четырех лет…

Поезд замер. Очередь тронулась.

На перроне против вагонной двери полукругом стоял — пока тихо — маленький духовой оркестр: полдюжины рыхлых дядек с неубедительно золотящимися раструбами. Рядом растерянно скалилась девка, держащая над головой шест с табличкой «Орфей». Приветствуют вернувшегося из ада коллегу?.. Логично, учитывая, откуда поезд.

Я забросил большой рюкзак на правое плечо и, неловко проталкиваясь сквозь напористых встречающих, попер к спуску в город. Дождя не было, но в воздухе дрожала густая душная влажность, сочащаяся мелкими отрывистыми каплями. Позади наконец заухало, забухало, задудело — до странности глухо, сыро и неторжественно.

2

— Че у них тут? — остановился Бандот, дергая натянутую между деревьями на уровне груди полосатую ленту вроде той, какой менты обматывают место преступления.

— Опять, — говорю, — бегают. Лабусы. Молодежь. На прошлой неделе тоже, мудье, весь лес перегородили… — Я приподнял ленту рукой и прошел, пригнув голову. Андрула, оглядевшись, последовал.

— Ну так как, — спросил, — написал свой сценарий?

— Хрен там, — говорю.

— Чего?

— У продюсера проблемы с финансированием.

— И чего теперь?

— Все.

— Все накрылось, что ли?

— Как всегда, — я сплюнул.

— Ну так бабки хоть заплатили?

— Аванс.

Из-за поворота тропинки прямо на нас вылетела девка лет четырнадцати в топике и спортивных штанишках, шарахнулась от неожиданности, сбилась с шага, мимолетом поморщилась и почесала дальше. Андрула, обернувшись, внимательно проследил ритмичное ерзанье туго обтянутых ягодиц.

— Так какой это уже у тебя, ты говоришь, сценарий?

— Четвертый.

— И что — со всеми…

— …То же самое.

— Ну так разные же, наверное, продюсеры?

— Естественно.

— И что — все кинули?

— Россия… — Я стер с рожи летучую паутину. Чего тут, действительно, еще пояснять.

Навстречу протопотало, пыхтя, небольшое стадо молодняка обоих полов.

— Ну что-то же они там снимают все-таки… — Бандот закинул на плечо стеклянно клацнувший пакет.

— Ты видел, ЧТО они снимают?..

— Ну так и ты бы, — фыркнул Андрула, — не пальцы гнул, а накатал сценарий боевика про крутых фээсбэшников, которые террористов моторят, родину любят и Путина…

— У них такие сценарии, если ты не в курсе, пишутся по десятку в день…

Впереди, на широкой прогалине стояли автобусы и колыхались народные массы: кто-то там бежал поодиночке и группами, кто-то прыгал и плюхался задницей в песок, кто-то болел, вопя и взвизгивая, отрывисто и резко свистели свистки. Все видимое пространство было прихотливо расчленено той же красно-белой лентой, натянутой между деревьями и воткнутыми в землю рейками. Бодро квакал по-латышски мегафонный голос. Орало из динамиков какое-то бритниспирс.

— В школе, — говорю, — всегда ненавидел все эти, б…дь, соревнования. Я их прогуливал все на хрен…

Мужик-тренер что-то яростно тявкал, тараща на нас глаза. Андрюха пихнул меня, я обернулся: сзади неслись. Я выпятил губу и отступать с дороги не стал — рефлексы панковской юности у меня с бодуна обостряются.

— Давай выбираться отсюда. Затопчут… — Бандот, бренча бутылками, нырнул под ленту.

Андрулу я не видел уже года полтора-два, а сегодня с утра (по моему личному времени — в полвторого то есть) встретил случайно в «Римях», куда после вчерашнего безобразия забрел за опохмелом. В итоге мы нагребли пива и пошли в малый имантский лес, подальше от ментовских глаз.

Было совсем тепло, тем более для октября, я снял флис. Параллельные сосны стояли в невесомом золотистом тумане, сквозь который наискосок поодиночке планировали мелкие листья. Мы взобрались на пригорок, где недавно поставили скамейки, и обнаружили, что все они, за исключением одной, уже выдраны с корнем и сброшены под откос. Вокруг оставшейся разлеглось пестрое мусорное кольцо, но она была свободна.

Мы взгромоздились поперек сиденья друг напротив друга. На деревяшке между нами выведено было черным маркером: «Я буду жить вечно (вообще)».

— Мне нравится это «вообще», — ухмыльнулся Бандот.

Я нетерпеливо взял у него пакет, по очереди извлек и распряг две бутылки брелком от ключей с полустертым логотипом «Опеля».

— Угу… — Андрюха принял пиво, приложился к горлышку. — Ну а работаешь-то где сейчас?

Я замялся. Лет восемь-девять назад, когда я познакомился с Бандотом, я бы не без удовольствия хмыкнул: «А нигде!» — и не преминул бы похвастать, что даже статус безработного мне оформили без права на пособие, более того, и статуса уже успели лишить за неявку в положенный срок на биржу… Но все означенные годы прошли, никто из нас больше не жрал «ФОВ», не отливал из окна пятого этажа, не просыпался в «обезьянниках», а Андрюха, приличный человек, вообще был давно женат и, как я слышал, даже завел вторую дочку.

Говорить «книжки пописываю» мне тоже не хотелось. С некоторых пор я убедился, что как ответ на вопрос о работе это зачастую собеседниками просто не воспринимается; визави же попродвинутей тут, естественным образом, представляли себе пару-тройку местных писателей: более или менее милых, более или менее нелепых дядек-тетек, за скверные гонорары публикующих в российских издательско-штамповочных концернах унылые космооперы и юмористические фэнтези.