Некама - Саша Виленский

Ознакомительный фрагмент

ни с сего мама с папой начали собирать чемоданы, Борьку переодели в новую матроску, а Лейку — в красивое платье и завязали бантик на макушке.

И тут, как всегда без стука, в комнату влетела тетя Вера.

— Вы куда собрались, Фаерманы?

— Объяву на площади видела? — в свою очередь спросил папа. — Всем «жидам» собраться на углу Соборной и 25 Октября. Куда-то нас перевозят, так что — переезжать будем. Наверное.

— Наум, ты нормальный? — закричала тетя Вера. — Какое «переезжать»? Куда? Кому вы нужны — «переезжать»?! Вас жидами называют, ты не понимаешь, что это значит? Ты нормальный? — повторяла она все время, не могла найти других слов, чтобы достучаться до упрямого адвоката Наума Фаермана. — В тебя вчера камень кинули — и кто? Соседи, которые вас тысячу лет знают! Ты, кстати, их деда в суде защищал, ворюгу несусветного, а они тебе вслед: «Жид!» Только не говори мне, что ты в самом деле поверил, что вас будут куда-то переселять? Ты не слышал, что фашисты делают с евреями?

Папа оглянулся на маму, мама сидела на диване, сложив руки лодочкой на юбке между бедер, молчала.

— Фира, ладно Наум, он и в школе был не слишком умным, но ты-то разумная женщина! — тетя Вера никак не могла успокоиться. — Этот дурак ничего не понимает, хоть ты ему скажи! Никуда идти не надо ни в коем случае! Не вздумайте! Господи, а еще говорят: евреи умная нация!

— А что ты предлагаешь, Вера? Что делать-то?

— Или бегите, или спрячьтесь.

— Куда бежать? В этом городе кто-то не знает, кто такой Наум Фаерман? Да я полгорода от тюрьмы спас, на меня и в мирное-то время пальцами показывали, так сейчас куда я спрячусь? Где? Головой думай!

— Дурак ты, Наум, хоть и еврей. Фира, ну что вы такие упрямые?! Вы же сами все понимаете!

Мама молчала. Папа усмехнулся.

— Верка, вот раз ты умная такая, скажи мне: нас никто не выдаст? Выдадут немцам как миленьких! А то ты наших не знаешь? Выдадут-выдадут — прервал он жестом попытку тети Веры возразить. — А в объяве что написано? За неповиновение — расстрел. Так что вариантов не так много: или нас расстреляют за неповиновение, или тех, кто нас не выдаст. Остается надежда, что это действительно переселение, хотят избавиться от евреев, собрав их в одном месте. Кто-то говорил, что они нас собираются выслать в Палестину. А вдруг? Так хоть какой-то шанс есть. А если не пойдем — то нет шанса.

— Господи, да что ж вы такие упрямые? Почему не хотите простых вещей понять?

— Да какие простые вещи, Верунь? Мы что с тобой немцев в 1918 не видели? Видели. Нормальные люди, хоть и со странностями. Нам тогда всего по десять лет было, но мы же видели, какие они — нам еще их офицер шоколадку сунул, помнишь? Это в восемнадцатом-то году!

— Ты что несешь? Какие шоколадки? Я вам говорю — детей спасайте, а он какую-то шоколадку вспомнил! Наум! Опомнись! Давай я вас спрячу!

— Куда ты нас спрячешь, припадочная! — смеялся папа. Только всем было невесело.

Они еще долго спорили, и Лейка даже захотела поплакать, потому что ей было жалко папу, на которого кричала тетя Вера, и жалко было тетю Веру, которая была вся красная и толстая, а жальче всего было маму, которая сидела и молчала, а потом начала так же молча раскачиваться, взад и вперед, взад и вперед, и это было страшнее всего. Лейка подошла к ней, обняла ее ногу, мама, продолжая раскачиваться, машинально погладила девочку по голове, не заметив, что от этого с тонких волосиков спал бантик. Лейка его подняла, но обратно присобачить не решилась. Да и не умела.

В конце договорились до того, что мама с папой все же сходят на площадь, посмотрят, куда их собрались перевозить, на чем и как, что там за обстановка, и «какие нынче немцы», — сказал папа. А тетя Вера пока присмотрит за детьми. Потом, если что, или сама к ним подъедет туда, куда их отвезут — тетя Вера демонстративно вздохнула — или кто-то из родителей оттуда вернется и заберет Лейку с Борькой. Эту ночь они переночевали у тети Веры, валетом на перине большой кровати, а на следующий день толстая смешная Вера пришла с перевернутым лицом, ни слова не говоря, схватила их обоих за руки, стащила в страшный бабайкин подвал, принесла бутылку молока и полбуханки хлеба, поставила ведро и строго-настрого приказала сидеть тихо, не шуметь, не дергаться, не баловаться. А если кто зайдет — они услышат, как начнет грохотать засов — пусть тогда прячутся в тети верин дровяник и сидят там тише мыши, тише мыши, несколько раз повторила она.

Так они там и стали жить в этом подвале, неизвестно сколько времени. Раз в день тетя Вера спускалась к ним, приносила то краюху хлеба, то картошку в мундире, то котелок пшенной каши, обязательно большую бутылку воды, выносила ведро — куда уж там она его выносила? Видно, ночью приходила. Сами-то они не знали: день или ночь на дворе, сквозь единственное тусклое окно ничего понять было нельзя, такое оно было грязное. А потом тетя Вера не пришла сначала один день, потом другой, третий, а больше-то и некому было приносить еду и выносить ведро.

Так что на самом деле крысу надо было поймать не только для того, чтобы наказать воровку. Борька объяснил, что у крысы очень вкусное мясо, поэтому когда они ее «споймают», то можно будет ее зажарить. Лейка хотела спросить, как они разведут огонь, и где Борька возьмет спички, но решила не злить брата. Он очень умный, но нервный, лишних вопросов не любит, может и подзатыльник отвесить, зато Борька сообразительный. Он все придумает.

Но крыса, как оказалось, их все же перехитрила, и в наказание за засаду стащила хорошую сочную картофелину, да так быстро юркнула куда-то в угол, что они и опомниться не успели. Хорошо, что не покусала. Лейка заплакала, а Борька с досады сказал нехорошее слово, за которое он получал от папы внушительный подзатыльник.

И тут загремела дверь подвала, кто-то долго неловко тыкал ключом в замок, не так, как тетя Вера. Лейка, конечно, ничего не поняла, даже обрадовалась, что принесли поесть, а вот Борька побледнел. Наконец дверь распахнулась, на пороге показались два огромных парня с большими ружьями, и один из них весело сказал:

— Вот они, жиденята, где спрятались! Ну-ка, пошли, пошли, от нас не убежишь!

Один