Не дрогни - Стивен Кинг

Дом Хоган отпускает меня, если собрание днём.

– Он владеет этим баром?

– Да, именно так.

– И мистер Хоган ценит твою осведомлённость.

– Не знаю насчёт этого, но он ценит, что я всегда прихожу трезвым и в порядке. Почему спрашиваешь?

Она коротко объясняет, что ей нужно, прерываясь на то, что Джон обслуживает других посетителей. Одного клиента он прерывает – тот коротко спорит, но уходит из «Хэппи» с подавленным видом. К тому моменту, когда Холли заканчивает, она уже на второй «Диет-Коле» и понимает, что ей придётся зайти в дамскую комнату, прежде чем уйти. Она отказывается называть её «женской», как и называть своё бельё «трусиками». Маленькие девочки носят трусики, а её детские годы давно прошли. Холли полностью согласна с Кейт Маккей по поводу того, что Кейт называет «рекламно-обусловленным инфантилизмом женщин».

Когда она заканчивает вкратце вводить Джона в курс дела, говорит:

– Если это как-то противоречит твоей клятве анонимности, или как там это называется…

– Нет. Если бы кто-то на встрече признался мне в убийстве, и я бы ему поверил, я бы помчался в ближайший полицейский участок и всё там выложил. Думаю, любой старожил так бы поступил.

– А ты считаешь себя старожилом?

Джон смеётся.

– Ни в коем случае. Мнения разнятся, но большинство зависимых считают, что нужно иметь двадцать лет стажа, чтобы считаться старожилом. До этого мне далеко, но в следующем месяце будет семь лет с тех пор, как я в последний раз нюхал.

– Поздравляю. А работать здесь тебя не напрягает? Говорят ведь: если слишком долго сидишь в парикмахерской, в итоге тебя постригут.

– Ещё говорят, что в бордель не ходят слушать пианиста. Только здесь я и есть пианист. Если понимаешь, о чём я.

Холли как бы понимает.

– И вообще, я никогда не был фанатом алкоголя. Верил, что с коксом всё лучше. Пока не перестало быть лучше.

Джон идёт к бару, наливает виски, возвращается.

– Если подытожить, ты хочешь, чтобы я присматривал за кем-то, кто зол из-за того, что Алана Даффри подставили за преступление, которого он не совершал, а потом его убили, да?

– Верно.

– Ты почти уверена, что этот кто-то… кто? Убивает невинных, чтобы подставить виновных?

– В сущности, да.

– Это ужасно.

– Да.

– Этот парень уже убил одного невинного?

– Да.

– Ты в этом уверена?

– Да.

– Почему?

– Не могу сказать.

– Полиция что-то скрывает?

Холли не отвечает, и это уже ответ.

– Ты думаешь, что этот парень ходит на собрания, потому что называет себя Биллом Уилсоном?

– Да. И человек, который называет себя Биллом Уилсоном, или Биллом У. может очень выделяться.

– Может, но надо помнить, что в этом городе каждую неделю проходят три десятка собраний АН. Добавь пригороды и районы за городом, плюс АА – и получится около сотни. Это как искать иголку в стоге сена. Кроме того, Билл Уилсон наверняка псевдоним.

– Точно.

– Даже если нет, в программе иногда используют прозвища. Я знаю парня по имени Уиллард, который зовёт себя Телескоп. Другой называет себя Смуси. Женщина называет себя Ариэль Русалка. Понимаешь идею? А у тебя какое отношение к этому?

– Никакого. Это дело полиции. Просто мне стало… интересно. – Вот она моя Холли, ты просто ещё одна зависимая. Не обижайся, большинство людей так или иначе «на своей лошадке».

– Философия до пяти даёт мне головную боль, – говорит она.

Джон смеётся.

– Попробую, потому что теперь и я заинтригован. Если кто и знает, так это преподобный Майк, он же Препод, он же «Большая Книга».

– Кто это?

– Немного заноза в заднице. Препод потерял свою церковь, потому что был зависим от Оксикодона, но, должно быть, получил какую-то пенсию, потому что теперь его работа – ходить на собрания по всему городу: от Шугар Хайтс до Лоутауна, а ещё Апсала, Тэппервилл и Апривер. Но, Холли… я бы сказал, шансы где-то между очень малыми и почти нулевыми.

– Может, чуть выше. Люди на этих собраниях говорят всякое, правда? Разве вы не говорите там: «честность во всём»?

– Говорят, и большинство действительно честны. Но, Хол… если молчать – это не ложь.

Холли думает, что этот парень, возможно, не умеет молчать, вспоминая его записку. Не говоря уже о его псевдониме. Она считает, что этот человек видит себя мстительным ангелом с огненным мечом, и такие люди не могут удержаться от выстрелов – это снимает напряжение.

Она замечает вывеску за барной стойкой с изображением апельсина с трубочкой, рядом летает явно пьяный колибри. Под апельсином написано:

«УТРЕННЕЕ СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ! ПЕРВАЯ ОТВЕРТКА ЗА ДОЛЛАР С 8 ДО 10 УТРА!»

– Люди правда приходят за водкой с апельсиновым соком в восемь утра? – спрашивает Холли.

– Девушка, – отвечает Джон Акерли, – ты бы удивилась.

– Ох.

Холли допивает напиток и идёт в уборную. На двери её кабинки написано: «К чёрту эти двенадцать дней Рождества».

– Кто-то очень плохо провёл день, – говорит она. – Наверное, в прошлом году, когда Алан Даффри ещё был жив.

Она застёгивает брюки, когда её внезапно осеняет такая идея, что она с глухим звуком садится обратно. С широко открытыми глазами она смотрит на надпись: «К чёрту эти двенадцать дней Рождества».

– О, боже, – думает она. – Так очевидно. Мне надо поговорить с Иззи.

Она начинает считать на пальцах, шевеля губами.

На улице у бара Джона она звонит Изабель Джейнс. По её жизненному правилу, когда звонишь кому-то с плохими новостями – трубку всегда берут. Когда звонишь с хорошими или радостными – сразу идёт голосовая почта. Она надеется, что сейчас будет исключение, но нет. Она говорит Иззи перезвонить как можно скорее, а сама отправляется искать потерянные драгоценности… хотя сейчас украшения – не её приоритет. Даффри – не её дело, но она уже в него впилась.

5

Иззи смотрит на телефон, видит, что звонит Холли, и отклоняет вызов.

«Сейчас не время, Холс», – думает она.