Сэм Хайес - Ябеда

— Кэти. — И добавляет: — А я вас тоже не знаю.

— Мисс Джерард. Я уже говорила. (Кэти шепчет что-то группке девчонок, головами склонившихся к ней, и я снова слышу смех.) Если хотите, можете называть меня Фрэнки. Это сокращенное от Франческа. — Имя цепляется за язык.

Мало-помалу девчонки начинают меня слушать. Я показываю короткий фильм для последующего обсуждения, но умудренным житейским опытом пятнадцатилетним светским львицам он представляется азбучной истиной.

— Мисс, а Кэти нельзя это смотреть, — вскинув руку, заявляет одна.

— Кэти? — Под новую порцию смешков я жду объяснения. Приподняв брови, перевожу взгляд с первой на вторую.

— Родители не разрешают ей смотреть телевизор. Они заявление написали.

Аудитория прыскает со смеху.

— А сама Кэти язык проглотила? — Воображение живо рисует картину: меня вызывают в кабинет директора; мистер Палмер багровеет: разгневанные родители подают на меня жалобу. — Кэти, это правда? Они будут недовольны, что ты посмотрела даже этот коротенький фильм? — Кэти кивает, пряча ухмылку, и экзекуция в кабинете директора теперь видится неизбежной. — Почему ты мне ничего не сказала заранее? Могла бы подождать за дверью.

— Потому что мне хотелось посмотреть, правда ли это преследование? — говорит она, а у самой глаза темнеют, губы надуваются, отчего щеки сразу становятся впалыми, а скулы выпирают, — ни дать ни взять беззащитный ягненок.

— Ну и как? — интересуюсь я. Наконец-то мы до чего-то договорились.

— Да! — таращит глаза Кэти, вновь оживившись, вновь преисполнившись самоуверенностью пятнадцатилетних.

Класс заходится от хохота.

Лежу под водой, как в футляре, — тепло, спокойно и тихо, если не считать глухого постукивания ногтем по краю чугунной ванны. Выпускаю пузырьки. Одно движение — и я уже сижу, хватаю ртом воздух, почти задохнувшись, и вода струями стекает с меня.

Мое собственное постукивание сменяется похожим звуком: кто-то рвется в ванную.

— Выхожу! — со вздохом откликаюсь я. Час поздний. Я надеялась, меня оставят в покое, когда школа угомонится на ночь.

— Это я, — сквозь старое дерево шелестит девичий голос, — Кэти.

— Кэти? — Я тянусь за полотенцем. — Тебе нужно со мной поговорить?

— Да, — настойчиво раздается в ответ.

— Подожди минуточку. — Я заматываю мокрые волосы полотенцем, натягиваю халат, завязываю пояс и открываю дверь. — Что случилось, Кэти? Скоро полночь.

Кэти проскальзывает в наполненную паром ванную и плюхается на крышку унитаза. Она в пижаме — белой с розовыми бантиками — и босиком, ногти на ногах покрыты лаком. Я присаживаюсь возле нее на корточки. Я тронута: первое знакомство с классом прошло довольно сумбурно, и все же она готова поговорить со мной.

— Короче, тут такое дело… — начинает она. Хорошенькое личико морщится как у младенца. — Даже не знаю, как сказать…

— Не торопись.

— Ко мне пристает один человек! По-настоящему пристает. И мне страшно.

— Ты это имела в виду, когда на уроке говорила о преследовании?

Она кивает.

— Он пытался… — Кэти не договаривает. Губы кривятся, подбородок дрожит. — Он подкатывал ко мне, а…

— А ты не хотела, чтобы он так делал?

Она снова кивает и закрывает лицо руками. Я слышу всхлип, который приняла бы за сдавленный смешок, учитывая ее поведение в классе, если бы не видела сейчас ее слезы.

— И на уроке рассказать о таком ты не смогла, верно?

Кэти вытягивает кусок туалетной бумаги и сморкается.

— Ни за что! Простите, что я потешалась над тем, что вы нам говорили.

Я отвожу с ее лица завесу волос, и она поднимает на меня глаза. Простое движение руки, но боль пронзает мне душу. Одна прядь прилипает к мокрой щеке Кэти, и она слабо улыбается.

— Кто он? Ты его знаешь по школе? — спрашиваю я. — Или это какой-нибудь парень дома?

— Это бывает, когда я в школе.

Совсем еще ребенок, наивный ребенок, а ведь пятнадцатилетняя девушка. И ее возраст, в зависимости от того, насколько далеко все зашло, представляет собой кучу дополнительных проблем. Тот, кто это затеял, играет с наименьшей из них.

— Ты можешь сказать, кто он?

Кэти не задумываясь трясет головой.

— Ну что ж, нет так нет. — Я и не надеялась с ходу услышать имя. Храбрость — это зернышко, которое должно прорасти, и Кэти свое посеяла. — Как далеко… как далеко у вас зашло, Кэти? — Я пытаюсь выяснить, занимался ли он с ней сексом… заставлял ли заниматься сексом.

Кэти молча смотрит перед собой, дышит тяжело, вздрагивает. Рот приоткрыт, слова готовы слететь с губ. Я глажу ее по спине.

— Можешь не говорить. Всему свое время.

Обвожу взглядом потолок, стены, треснутые стекла — сколько всего видело это здание. Сую руку в воду, вытаскиваю пробку из ванны и стряхиваю капли с руки. Мы сидим и молча слушаем, как утекает, булькая, вода, и обе надеемся, что вместе с ней исчезнет и то, о чем мы думаем.

Учебный год катится безостановочным потоком уроков, спортивных событий, музыкальных репетиций, а для нас с Сильвией — бесконечными материнскими заботами, от стирки до вывихнутых лодыжек и тоскливых слез по дому.

— Тебя искал Эдам. — Сильвия встряхивает простыню и ловко расстилает на гладильной доске. Два раза пыхает паром, и отутюженная, хрустящая простыня ложится на стопку других таких же.

— Да?

Сердце екает, сама не знаю почему. До сих пор мне удавалось держаться от коллег на почтительном расстоянии. Энджи Рэй, учительница английского и одновременно тренер по баскетболу, чуть не каждый день уговаривает меня заглянуть в деревенскую пивную, куда учителя ходят по пятницам — выпить и поболтать.

— С людьми поближе сойдешься, — всякий раз говорит она.

«Не хочу!» — думаю я и вежливо улыбаюсь. А ей обещаю постараться, но потом у меня начинается мигрень, или дает сверхурочное задание сестра-хозяйка, или дела семейные якобы требуют моего присутствия где-нибудь подальше от Роклифф-Холла.

— Похоже, что-то важное. — Сильвия принимается гладить форменные юбки. Пищит пейджер, она выключает утюг, читает сообщение и закатывает глаза: — Кому-то угодили хоккейным мячом по носу.

— Он не говорил, что снова зайдет? — успеваю я спросить, прежде чем она убегает, подхватив аптечку первой помощи.

— Эдам? — Она стреляет глазами мне за спину. — Легок на помине. — И Сильвия с ухмылкой протискивается мимо Эдама, который неуклюже подбоченился на пороге, зигзагом перечеркнув локтями дверной проем.

— Привет, — говорит он, когда Сильвия исчезает в коридоре.

Если его прислала Энджи, ответ будет прежним. Я не собираюсь участвовать в их еженедельных пирушках. Не хочу я ни с кем сходиться. Мне бы забиться в дальний угол и не попадаться никому на глаза.

— Здравствуйте, — отзываюсь я. — Еще что-нибудь потеряли? — Я снова включаю утюг, решив помочь Сильвии с юбками.

— Может быть, — отвечает Эдам сиплым, очень серьезным голосом и опускается в старое продавленное кресло у газового камина. — Хочу спросить о ваших занятиях.

— А что такое? — Я отрываюсь от гладильной доски.

— Вы уже знаете Кэти Фенуик?

— Кэти?.. — переспрашиваю я, оттягивая время, чтобы подумать. Прошлой ночью она была в ужасном состоянии; теперь меня о ней спрашивает Эдам. — Нет еще. Видеть, наверное, видела, но…

— Если она станет вам что-нибудь рассказывать, дайте мне знать. Ладно? — Эдам ерзает в кресле. Ему неудобно — и физически, и морально.

— То есть? — Я не могу обмануть ее доверие. — С ней что-то не так?

— Просто дайте мне знать, если она что-нибудь скажет.

Взгляд Эдама, пробежав по длинной комнате, где выстроились в ряд стиральные машины и сушилки и стопками лежит белье, упирается в высокое окно, выходящее на спортивную площадку. В тумане ранней осени мелькают зеленые и желтые пятна — цвета школы. Это девочки гоняют хоккейный мяч.

— Меня уже наверняка с собаками разыскивают. — Эдам резко встает и удаляется, широко шагая длинными ногами.

А я прислушиваюсь к отзвуку его слов и гадаю: действительно он срочно кому-то понадобился или он не тот человек, за которого я его принимала?

Глава 16

Иногда меня просили помочь с ужином. Выбирали из всех и за руку вели на кухню, а другие дети смотрели во все глаза. «Не хочу ходить в любимчиках, — думала я, когда Патрисия в первый раз взяла меня. — Домой хочу!» В большущей кухне громоздились механизмы размером с автомобиль, их покрывала жирная желтая пленка, которая оставалась на пальцах даже после того, как я мыла руки. А запах отбивал всякий аппетит.

Патрисия задержалась со мной на кухне, но сама не готовила, а только смотрела на повара, который тяжело топал и потел в жаркой, вонючей духоте. Она сказала, что я могу помочь ему. Думала, это меня развеселит, я скорее привыкну и буду чувствовать себя как дома. Она подталкивала меня к повару, а я сердито хмурилась, потому что разве можно, нарезая сельдерей на маленькие подковки, почувствовать, что я снова с папой, с моими игрушками, с моей любимой кошкой? И вообще я даже не знала, что эту дурацкую траву можно варить, и когда повар вывалил ее в здоровенную кастрюлю с кипящей водой, очень удивилась: что это мы такое готовим? Он провел пальцами по моей руке, и у меня защипало кожу, как от кипятка.