Родни Стоун - Крики в ночи

— Неужели Ле Брев работает в местной жандармерии вот уже почти сорок лет?

— Думаю, что так, — подтвердил он. — Он сейчас главный здесь. Вы должны доверять ему. Очень хороший детектив. И знает местность как свои пять пальцев.

Но как я могу доверять человеку, который не сделал ничего, кроме попыток поставить меня под подозрение? Который начал с того, что попытался запугать меня этим жутким происшествием в лесу? Если это была действительно подлинная история, а не выстрел наугад?

Клеррар положил линейку.

— У старшего инспектора блестящий послужной список. Очень мало нераскрытых преступлений за все эти годы. Немногие регионы могут похвастать этим. Вы должны дать ему шанс.

Он, казалось, взывал к полупонятным правилам честной игры, к моей совести британца. Не думаю ли я, что французская полиция несколько менее компетентна только потому, что их полицейские — они просто другие? И доверяю ли я полицейским вообще? Я читал этот невысказанный вопрос в его глазах.

В итоге я осознал, что они не могут мне помочь. Ни один из них. По-настоящему. Конечно же, они предпримут все действия, проверят все слухи, продержат контрольные пункты еще несколько дней. Поместят заметку в газете, чтобы посмотреть, не всплывет ли что-нибудь, но в конце концов останется пустота, еще одна неразгаданная тайна. Я прочел все это на его лице и почувствовал боль, физическую боль, будто меня сейчас вырвет. Но я встал, выпрямившись, несмотря на острую, как нож, резь во всем теле.

— Вам нужно поспать, — произнес он автоматически.

Сои не поможет, он и сам это знает. Может, это нужно Эмме, но не мне. Они могут бросить весь свой отдел по раскрытию уголовных дел на мою маленькую катастрофу, и все равно не узнают ничего нового. Я старался не позволить своему воображению рисовать искалеченные тела.

Мне удалось с трудом кивнуть. Атмосфера становилась удушающей. Меня препровождали из комнаты в комнату внутри комиссариата (везде стоял устоявшийся запах сигарет) и проводили по темным неопрятным коридорам с приколотыми к стенам плакатами, которые кое-где оторвались от стены. Фасад, окрашенный в кремовый цвет, напоминал барак за железной оградой, а все вместе походило на тюрьму. Мне нужно было выбраться отсюда и подумать.

Я решил обратиться к прессе. Если и можно что-либо найти, то следует рассказать обо всем в местной прессе в надежде, что кто-то что-то знает.

Местной газетенкой была „Сюд журналь-экспресс“ с офисом в Понтобане. Газета размещалась в бетонном здании недалеко от центра города, и когда Клеррар сказал, что со мной закончил, я направился прямо к этому зданию. В комиссариате меня спросили, возвращаюсь ли я прямиком назад в это ужасное место, в Шенон, и по-прежнему ли там Эмма и ее жандарм. Чего они хотели: от чего-то защитить нас или что-то скрыть? Может, меня подвезти? Я попросил их не беспокоиться. Не могу быть точно уверен, когда я наконец решил начать собственное расследование, но отчетливо помню, как нашел это здание, большой серый кусок бетона на боковой улице, и вошел в него через зеленые двери.

За стойкой сидела женщина, перед ней — два телефона, несколько стульев и журналы. За ней с обеих сторон по коридору виднелись кабинеты. На доске за женщиной, так же как и в витраже на улице, помещены фотографии с последними событиями: свадьбы и обеды, выставки и ярмарки, лошади, запряженные в плуги, соревнования пловцов и встречи ветеранов. Несколько фотографий новых зданий, отремонтированная железнодорожная станция, какой-то дом, стоящий в поле. Я посмотрел еще раз. Это место, наше место, этот ужасный дом около леса, где что-то случилось много лет назад.

Женщина поинтересовалась, что мне нужно, и я показал на фотографию, запинаясь на своем французском. Она покачала головой: это плохое место. Я постарался объяснить, что хотел посмотреть номер из подшивки тридцатисемилетней давности, но она не поняла. Мы стояли, озадаченно смотря друг на друга.

— Мне нужны газеты за пятьдесят третий год, — написал я на бумаге.

Она недоуменно нахмурилась.

— Старые газеты? — спросила она по-английски.

— Верно. Мне нужны старые газеты.

Она, должно быть, подумала, что я сумасшедший, но улыбнулась и показала на коридор. Я пошел по коридору и думал, как же, черт побери, будет по-французски „подшивка“. По сути дела я искал иголку в стоге сена, какой-то ключ к этому сумасшедшему дому, где, как мне рассказал Ле Брев, случилось подобное, когда я бегал еще в коротких штанишках.

Я увидел дверь с вывеской „Архив“ и негромко постучал, ощущая на себе взгляд женщины за стойкой у входа. Ответа не последовало, поэтому я взялся за ручку и вошел. В комнате было полно досье, потрепанных скоросшивателей, вываливающихся из-за стальных перегородок, расставленных за длинной стойкой, словно на каком-то складе запчастей. Из клетушки в глубине комнаты вышел пожилой человек. Он выглядел так, будто вырвался из долгого заточения. Голубая рубашка выбилась из брюк, а ему самому нужно было срочно побриться. Как только я увидел его, сразу понял, что затеял безнадежное дело. Я не мог сносно объясниться по-французски, а он вряд ли знал английский.

— Тысяча девятьсот пятьдесят три, — попытался объяснить я. — Шенон.

Он просто ухмыльнулся мне и покачал головой. Никакого общения не получится. Я понял, что это напрасная затея, и ушел бы с пустыми руками, но он, кажется, вдруг пожалел меня. Он открыл дверцу в стойке и прошел туда. Взяв меня под руку, вывел опять в коридор и провел через главную дверь. Вдруг я очутился в рабочей комнате с расставленными в беспорядке столами, почему-то пустыми в разгар рабочего дня. За одним из столов спиной ко мне стоял мужчина.

— Месье редактор, — позвал приведший меня человек, и когда тот обернулся, я увидел, что он разговаривает с женщиной, которая сидит за металлическим столом, заваленным разными бумагами.

Должно быть, у них возникла какая-то проблема, если редактор пришел сюда в такое время, но вот он здесь и здесь эта женщина, и оба недоумевают, что я здесь делаю.

Я заговорил по-английски, что заставило редактора (его звали Жиру) нахмуриться, пока он пытался уследить за моей мыслью, но тут вмешалась женщина:

— Все в порядке, я переведу.

Она была не из тех женщин, на которых обращаешь сразу внимание: среднего возраста, с блестящими пепельными волосами, почти серебристыми, с загорелым лицом и чувственным ртом, одетая в желтую блузку и песочного цвета льняные брюки. Но она обладала чем-то таким, что заставило нас разговориться, или, может быть, по выражению моего лица она поняла, насколько плохи у меня дела.

— Меня зовут Эстель, — сказала она.

Я не знал толком, как рассказать, что мне было нужно. Какие-то новости о пропаже моих детей, какая-то сумасшедшая идея, что это может быть связано, по крайней мере, в уме инспектора Ле Брева, с покрытыми мраком событиями, произошедшими неподалеку почти лет сорок назад. Нельзя ли разыскать в старых подшивках, что тогда все же произошло?

Жиру пригласил меня в свой кабинет и налил из автомата несколько чашек кофе. Он был мужчиной средних лет, в рубашке с короткими рукавами, не признающий новинок техники в редакторском деле, что стало ясно, когда он махнул с досадой рукой на недавно установленные на его столе дисплей и клавиатуру. Пришедшая вслед за нами Эстель пояснила, что эта аппаратура должна заменить комнату со старыми досье. В результате возникла такая путаница, что газет за 1953 год они найти теперь не могли.

— В наши дни, — заметила она, — мы просим людей информировать нас.

— Информация? — Жиру ухватился за это слово. — У месье Фрилинга стоящая история. Ле Брев лучший полицейский в этой части Франции — и если он не может помочь…

Даже я со своими скудными знаниями французского понял его слова.

— Итак? — Эстель села на стул и скрестила ноги.

— Итак… — я видел, что Жиру задумался, постукивая пальцами по столу.

Вошел пожилой человек из архива, и они вдвоем воодушевленно набросились на него: Эстель — качая головой, а Жиру — призывая к действию.

Эстель повернулась ко мне:

— Я должна идти.

Она оставила меня наедине с Жиру в квадратной стеклянной коробке, изолированной от отдела новостей. Кругом сновали сотрудники газеты. Я чувствовал, что не вписываюсь в эту обстановку. Какого черта я приперся сюда?

Но Жиру ответил за меня. Он допил кофе и присел на краешек стола, собирая воедино клочки своего английского.

— До свидания. Спасибо. История хорошая, — сказал он. — Я продаю истории в газеты по всей Франции.

— 7 —

Ле Брев опять приехал в наш дом. Он встречал меня у ворот, и его глаза изучали меня, пока я выходил из машины отделения Клеррара, доставившей меня.

— Месье, — пробормотал он, вежливо пожимая руку, — я навестил по пути вашу жену. Боюсь, что никаких новостей у нас все еще нет. Она сейчас отдыхает.