Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Кинг Стивен

— Заканчивается второй день нового расследования, — объяснил он. — Две смерти и серьезная эмоциональная встряска.

— Ты снова встревожен.

— Во время сиесты мне опять снился отвратительный сон, — пожаловался Фалькон. — Они всегда приходят днем.

— О снах мы уже беседовали, — сказала она. — Так что тебя тревожит?

— На этот раз гадкий сон был другим. Я проснулся с четкой идеей и с ощущением цели.

Он рассказал о деле Себастьяна Ортеги и то, что было ему известно, прежде чем он увидел сон, и то, что потом узнал от Монтеса.

— Судебные ошибки случаются часто?

— Речь не об ошибке! — защищаясь, ответил Фалькон. — Если улики неубедительны, а вина преступника очевидна, тогда с помощью нюансов и акцентов полиция и обвинение обеспечивают «верный» приговор.

— Но здесь не тот случай, так? — уточнила Агуадо. — Жертву вынудили дать не вполне справедливое описание случившегося.

— Приговор суда не подвергался сомнению. Они хотели обеспечить максимальный срок, но… не хочу вдаваться в детали и переходить на личности, — сказал Фалькон. — Главное, что я и не вспоминал об этом случае, пока не увидел сон, и все же проснулся, четко понимая, что хочу помочь этому юноше, которого со мной ничто не связывает.

— Это хорошо, — сказала Агуадо.

— Я тоже так считаю. Депрессия отвратительна тем, что ты не можешь думать ни о чем, кроме самого себя. Я рад отделаться от самосозерцания.

— Почему ты начал вспоминать о деле Себастьяна Ортеги?

— Здесь несколько интересных завязок. Первое: Пабло Ортега дружил с Франсиско Фальконом. Мы даже встречались раньше, когда мне было восемнадцать, но я его не помню. Как и Франсиско, это личность харизматическая, способная на немыслимые перепады эмоций. Второе: мне удалось поймать Ортегу не то чтобы на лжи, но на явном передергивании фактов. Он страшно зол, раздражен, и где правда, а где актерская игра — кто знает? Возможно, он утаивает что-то сам от себя. Третье: один из соседей Пабло заявил, что считает его либо гомосексуальным, либо асексуальным типом.

— Боже… мы говорим об актере Пабло Ортеге?

— Да, но не бросайся звонить в «Севильский вестник», — ответил Фалькон. — Он не переживет, если это всплывет.

— Можно заметить аналогию с твоей историей, — сказала она.

— Вероятно, я подсознательно отождествил себя с Себастьяном, вот и хочу ему помочь.

— И почему же?

— Потому что хочу помочь самому себе.

— Это хорошо, Хавьер, — обрадовалась Агуадо. — Но давай вернемся к Пабло Ортеге…

— Предположение о его гомосексуальности — чепуха, нет доказательств. Личное мнение свидетеля.

— Меня не это интересует, — сказала она. — Почему Пабло Ортега так злился?

— Он зол на следователя Кальдерона…

— Так это он работал с делом Себастьяна Ортеги?

— Ты меня расколола.

— Помню, ты говорил, когда расследовали убийство Хименеса, что Кальдерон тебе нравится. И что он был одним из немногих, на кого ты смотрел как на возможного друга, приехав сюда из Барселоны.

— Это было до того, как я узнал, что он встречается с Инес.

Пальцы Алисии дрогнули на его пульсе, когда он произнес это имя.

— Ты что-то узнал об Инес?

— Вчера он сказал, что они скоро собираются пожениться, — ответил Фалькон. — Я чуть не позвонил тебе.

— Мы закончили с Инес.

— Я думал, что закончили.

— Ты ожидал, что они поженятся, — напомнила Алисия Агуадо. — И сказал, что принимаешь это.

— Саму идею — да, пожалуй.

— А в реальности все иначе?

— Я удивился тому, какую боль я ощутил, услышав эту новость.

— Ты с ней свыкнешься.

— Поэтому я и не позвонил, — пробормотал Фалькон. — Но сегодня вечером, перед тем как пойти к тебе, я обнаружил ее фотографию на доске для заметок — с булавкой, воткнутой в горло.

Напряженная тишина. Фалькону казалось, он чувствует дрожь Алисии.

— Ты ее приколол? — спросила она.

— Это меня и тревожит, — ответил он. — Я не знаю.

— Считаешь, ты мог сделать это бессознательно?

— Я даже не знаю эту фотографию.

— А другие снимки?

— На прошлой неделе я купил цифровую камеру. До вчерашнего дня на службе было затишье, я ходил по улицам, снимал, осваивался с техникой, а затем сгружал все в компьютер. Одни кадры стирал, другие распечатывал, кое-что выбрасывал. В общем, валял дурака. Так что… трудно сказать наверняка. Может быть, я снял ее, сам того не понимая. Мы живем недалеко друг от друга. Я случайно встречаю ее на улице, как водится в Севилье.

— Как иначе фотография могла попасть на доску?

— Не знаю. Вчера вечером я здорово напился и отключился…

— Не стоит так волноваться из-за этого.

— Ну и как по-твоему, что это значит? — спросил Фалькон. — Мне не нравится мысль, что мое сознание действует отдельно от меня. У меня есть печальный пример — одна из жертв в моем нынешнем деле.

Фалькон рассказал про странную записку Веги, скопированную его же собственной рукой.

— Если проводить аналогии, то происшествие с фотографией показывает, что, прикалывая Инес к доске за горло, ты освобождаешься от ее власти, считаешь, что она в прошлом.

— Это одна из трактовок, — не согласился Фалькон. — Могут быть другие, помрачнее.

— Не зацикливайся на этом. Ты продвигаешься. Не сбавляй скорость.

— Хорошо. Поговорим о чем-нибудь еще. Себастьян Ортега. Что ты как психолог думаешь о его поведении? Почему он сделал то, что сделал?

— Чтобы строить предположения, мне надо знать больше о нем и о деле.

— Моя версия — он пытался воплотить идеал, — сказал Фалькон. — Мечтал, чтобы отец вел себя с ним так, как он пытался вести себя с мальчиком.

— Пока я отказываюсь комментировать ситуацию.

— Я не прошу серьезного профессионального отзыва.

— А я не даю любительских.

— Ладно, тогда что мы обсудим, если не Инес?

— Расскажи мне побольше про следователя Кальдерона.

— Я уж и не знаю, что думаю о нем. Я растерян. Сначала меня привлекали в нем ум и отзывчивость. Затем я узнал про его отношения с Инес. Их я не мог бы с ним обсуждать. Теперь они женятся. Я видел, как его звезда неуклонно восходит, но после слышал от других, что путь ему прокладывает тщеславие…

— Думаю, ты кое-что пропустил.

— Мне так не кажется.

— Кальдерон как-то задел тебя лично?

— Нет, — решительно сказал Фалькон. — Сейчас не стану об этом говорить.

— Даже с психоаналитиком, которого ты посещаешь больше года?

— Нет… пока нет. Я не уверен, — сказал Фалькон. — Это могло быть просто сиюминутное затмение. Не хочется верить, что он замыслил недоброе, — сказал Фалькон. — И уверяю, ко мне это не имеет отношения.

Вскоре прием закончился. Прежде чем проводить Хавьера к выходу, она свернула в кабинет и на ощупь нашла диктофон.

— Я была бы не против поразмышлять о Себастьяне Ортеге, — пояснила она. — Лето, дел у меня немного. Теперь я совсем ослепла и стала бояться открытых пространств. Даже помыслить не могу о возможности лежать на пляже среди сотен людей! Остаюсь в городе, несмотря на жару. Запиши на пленку все, что знаешь, а я послушаю.

Она дала ему диктофон и несколько кассет. Хавьер пожал ее прохладную белую руку. Их отношения никогда не заходили дальше этой формальности. Но в этот раз она притянула его к себе и расцеловала в обе щеки.

— Доброй ночи, Хавьер, — сказала она, спускаясь по лестнице. — И помни, самое важное — ты хороший человек.

Фалькон покинул прохладную приемную и окунулся в плотный уличный зной. Он шел и делал то, что не велела делать Алисия. Сосредоточился на фотографии Инес, приколотой к доске. Забывшись, он перешел дорогу и оказался перед старой табачной фабрикой, потом миновал здание суда, где оставил машину. Пересек проспект Сида и вернулся назад по аллеям Дворца правосудия. Кто-то окликнул его по имени. Звук голоса настиг его, отозвался в груди, словно прикосновение женских рук. Фалькон еще не обернулся, но по стуку каблучков по мостовой понял, что сейчас увидит Инес.