Родни Стоун - Крики в ночи

— Вы действительно любили своих детей? Или все-таки когда-нибудь вы им угрожали?

Глупые вопросы, попытка спровоцировать, попытка помочь.

Среди новых лиц в полицейском управлении в Понтобане, городишке из розового кирпича, который смотрелся в реку Тарн, появился еще один инспектор: темноволосый человек с мягким голосом, который сказал, что у него тоже есть семья. Инспектор Клеррар.

— Я понимаю, что вы чувствуете, месье.

Мы сидели в комиссариате, защищенном от солнца закрытыми жалюзи. Где-то рядом, на улице, уличные торговцы пытались перекричать шум машин. Но внутри было достаточно тихо, чтобы слышать тиканье часов.

— Мы должны рассмотреть все возможности, — сказал он на приличном английском.

Начались дни сущего ада. Я знал, что Ле Брев и его люди делали все, что могли, но этого оказывалось недостаточно. Они пытались выудить у меня мотив, а я сидел и в отчаянии смотрел на них. И все это время я остро ощущал, что каким-то образом подвел свою семью под всю эту беду.

Для Эммы все складывалось еще хуже, так как она оставалась одна в доме, с жандармом за дверью, будто была под домашним арестом. Она отказывалась говорить о чем-либо и пыталась заглушить боль.

Казалось, время остановилось. Дни слились один в другой и никогда не казались такими длинными. Степень отчаяния Эммы доказывало то, что она согласилась принять валиум, прописанный полицейским врачом, — она ненавидела эти таблетки. Но даже они мало чем помогали. Она просидела и проплакала рядом со мной в постели три ночи подряд, пока в конце концов врач не дал ей настолько сильное средство, что она все-таки заснула и лежала теперь как статуя, холодная от изнеможения.

День за днем мы ждали и надеялись. День за днем нам говорили, что никаких новостей нет… пока. И либо Ле Брев, либо Клеррар начинали новый раунд, расспрашивая о моей работе, моем происхождении, моих привычках, играл ли я с детьми, оставались ли они когда-нибудь с другими людьми, сколько лет мы женаты, ладится ли у нас семейная жизнь, зачем мы приехали во Францию, пытаясь найти предлог, слабое место, причину.

В сочетании с бессонницей они привели меня почти в ярость. Хуже того, я не верил в их компетентность и чувствовал, что они это знали: между нами всегда вставало что-то типа старого противостояния между двумя разными культурами. Подозрение, презрение и страх — все это они видели в моих глазах. Я хотел, чтобы они оторвали свои задницы от стульев и двигались, двигались, двигались.

В конце концов я позвонил Бобу Доркасу и рассказал о случившемся.

— Оставайся сколько потребуется, — отреагировал он.

Я решил скрыть происшествие от Эмминых стариков. Не было смысла волновать их, пока не будет конкретных известий, тем более что Де Брев следил за каждым моим шагом.

Я взглянул на него через стол.

— Послушайте, у меня есть друг в Лондоне, адвокат. Джон Симпсон. Мне нужно рассказать ему обо всем этом.

— Конечно, месье. Почему бы нет? — Ле Брев указал на телефон, наблюдая за мной поверх очков. — Пожалуйста, разговаривайте с кем хотите.

Я не знал, что хотел сказать адвокату, и мне потребовались часы, чтобы дозвониться. Когда же наконец нас соединили, Симпсон посоветовал:

— Не подписывай никаких заявлений, пока не отошлешь их факсом мне.

Заявления? О чем он говорит? Об уголовном деле?

— Просто сотрудничай с полицией, — продолжал он. — Много я отсюда сделать не могу, но если нужно, то приеду. Как только будут новости. Ты проконсультировался с официальными представителями?

— С кем?

— С британским посольством. И американским консульством. Им нужно дать знать. У детей британские паспорта. У нас есть консульство в Дионе, но я советую тебе позвонить в Париж.

Опять я каким-то образом потерялся между странами.

Ле Брев сидел и смотрел на меня, потирая руки, и нахмурился, когда я сказал ему о совете моего адвоката.

— Вы что, не доверяете полиции?

— Не в этом дело. Мне нужно кому-нибудь сообщить. У моих детей британские паспорта. Двойное гражданство.

— Понимаю. — Он сложил губы, как бы для того, чтобы показать, как он ко всему этому относится. — Вы выглядите уставшим, месье. Я понимаю, для вас — это большое потрясение.

— Я чувствую, будто мир для меня остановился. Но я все-таки поступлю так, как советует Симпсон. Скажу кому-нибудь из сотрудников посольства.

— Очень хорошо. Конечно.

Еще один звонок. Еще раз ожидание. Еще несколько часов, пока молодой франт в Париже не перезвонил мне.

Имена. Возраст. Адреса.

Я еще раз прошел через это для какого-то третьего секретаря, чей пресыщенный голос очень ясно давал понять, что все это он уже слышал раньше и не хотел, чтобы его беспокоили. «Исключенные ученики, пожилые женщины, наркоманы, студенты пропадают все время», — подразумевал его голос. Что для него значила еще парочка пропавших детей?

— Естественно, нам очень жаль. Я понимаю ваше беспокойство, мистер Фрилинг. Уверен, посол разделит его. Но французская полиция весьма компетентна. Можете на них положиться.

Я подумал, что он собирается предложить мне сотрудничать с Сименоном.

— Вы предупредили ближайших родственников?

— Это мое дело.

— Вы советовались со своим адвокатом?

— Да.

— Что он рекомендовал?

— Связаться с вами! — прокричал я.

— Хорошо. Прекрасно. Ну, мне очень жаль, что мы мало чем можем помочь. Держите нас в курсе, конечно же. Мой совет вам — немного поспать. Если позволите мне так сказать, вы совершенно разбиты, судя по вашему голосу.

— Разбит? Да я в полном изнеможении!

В изнеможении от него, от Симпсона, от Ле Брева, Клеррара, от Эммы, все больше и больше погружающейся в себя. Я пытался успокоить ее своей близостью, но она замкнулась в собственном горе.

— Почему вы пытались выйти на улицу посреди шторма?

— Послушайте, я уже говорил вам. Нам был нужен свет.

— Но ведь в гараже был рубильник?

Я все-таки заставлю его смутиться, в комнате для допроса или за чашкой кофе в его чистеньком офисе.

— Я не знал, что он там был. Мы только что приехали.

— Почему вы не поставили туда машину?

— Потому что мы устали, а в гараже лежали вещи, которые нужно было выносить. Столы, стулья. Газонокосилка.

— Ага. Значит, вы проснулись в темноте?

— Были гром и молния. И мне показалось, что я слышал крик.

Ле Брев все еще делал записи.

— Но не человеческий крик? Не одного из ваших детей?

— Сейчас я уже не уверен. Тогда я так не подумал. Казалось, что он шел снаружи, больше похоже на лису или попавшее в западню животное.

— Угу. Но ваша жена не проснулась. А вы проснулись. Разве это не странно?

— Нет. Эмма уже крепко спала.

— Понимаю. Спасибо на этом.

«Кретин», — подумал я. Дни и дни безнадежности.

На пятый день Клеррар сказал:

— Может быть, вам стоит поехать в Англию и ждать там? Это лучший совет, который я могу дать. Мы свяжемся с вами, как только у нас появится что-то новое…

Но я не мог уехать, даже если бы Боб Доркас попросил меня об этом. Работа умерла для меня. Никакой работы, только настоящее имело значение. Я покачал головой:

— Я останусь здесь, дружок, пока не выплывут какие-нибудь новости.

Он тяжело вздохнул:

— Это может занять довольно много времени.

— Хорошо. Я подожду. У нас дом арендован на две недели. Я буду здесь столько, сколько потребуется.

— Но вы же должны вернуться на работу?..

— Все, что мне нужно, — это найти их.

При этих словах его болезненное лицо нахмурилось.

— Может быть, это будет невозможно.

— Кто-нибудь что-нибудь все же найдет.

— Вы говорите так, будто их нет в живых. Почему вы так считаете?

Я не мог ответить. Никто из нас не готов к этому. Никогда.

Клеррар пожал плечами:

— Рано или поздно в стране размером с Францию… В прошлом году около Альби нашли путешественницу. Австралийскую девушку. Изнасилована и убита. Мы до сих пор не знаем, кто…

— И двое детей, — добавил я.

Он нахмурился, озадаченный. Сидя за пластиковым столом, он положил руки на стол и играл с линейкой из плексигласа. У Клеррара был вид адвоката, домашнего доктора. Сострадательный мужчина, рубашка с короткими рукавами, печальные припухшие глаза.

— Не понимаю вас, — промолвил он.

Я рассказал ему про маленькую экскурсию в лес, к заросшей поляне, которую мне устроил Ле Брев.

— Это случилось очень давно. Еще до меня, — заметил он.

— Но не так давно для старшего инспектора. Он вспомнил сразу.

— A-а. У него долгая память. Он родился в этих краях.

— Ле Брев родился здесь?

Клеррар улыбнулся:

— Его отец, говорят, из Сенегала. А мать из Тулузы.

Мне стало любопытно, а Клеррар, казалось, был не прочь поговорить.