Эллен Датлоу - Лучшее за год 2007: Мистика, фэнтези, магический реализм

Взрыв порадовал.

Пыль взметнулась вверх, похожая на облако; оно вскоре рассеялось само собой. Я думал о больших кольях и огромных гнездах, полных злобных шершней. И даже не боялся. В самом деле.

Какие-то открываются, другие закрываются.

Я стучался в дверь минут десять, и наконец девушка по имени Эвелин вышла и обнаружила меня на крыльце борделя. Я сидел, сгорбившись, на ступенях, и бормотал всякий вздор. Забрезжил рассвет, и звезды были столь прекрасны.

Я спросил Виолет. Эвелин сказала, что она покинула ранчо «Медоносная пчела», а куда ушла — неизвестно.

Октавия поглядела на меня — состояние жуткое — и принялась раздавать приказания. С помощью нескольких девушек она втащила меня в комнату и окунула в горячую ванну. Я не возражал. Кто-то сунул мне в руку откупоренную бутылку виски. Кто-то, должно быть, бросил взгляд на мое заштопанное плечо и решил попользоваться морфием из чудо-сумки доктора Кэмпиона. Они отправили меня на Луну, и действительность растворилась в медовой бархатистости. Я кубарем вылетел из вагона, колеса размолотили меня…

— Вы скоро возвращаетесь домой? — Октавия выжимала из губки воду на мои плечи. — Обратно, в Старые Штаты? — Пахла она чудесно. Все благоухало ароматом роз и лаванды. Чудесно.

Я не знал, что был за день. На панелях из тика сгустились тени. Все выглядело так, словно явилось из забористых пятидесятых. Видать, занятно было жить тогда, когда Запад все еще оставался диким. Губы у меня распухли. Я возвращался с неба нелегко… Я сказал:

— Мм… А вы?

Мне пришло в голову, что у меня опять случилась ломка, причем похуже тех, когда я впервые пристрастился к наркотикам. Каждый раз, открывая глаза, я окунался в дарвинистский фантом. Этакая фуга, в которой цепочка рода человеческого начиналась от первых непонятных земноводных, выползавших на берег, сменялась несметным количеством согбенных сапиенсов; они сутуло слонялись по хаотично меняющемуся ландшафту, а затем превращалась в ужасных граждан в платьях и пальто, кишащих среди стекла и камня земных мегаполисов. У меня кружилась голова.

— В любой день.

В ушах все еще звенело. Может, так будет всегда.

Постепенное исчезновение — вершина холма, обезглавленная в раскате грома и столбе пыли. Раздробленные валуны со свистом проносятся мимо меня — чудо, которое совершил не я. Был ли это я, словно Самсон перед армией филистимлян? С каждой каплей ароматного воска это казалось все более нереальным. Глаза мои увлажнились, и я отвернулся, чтобы Октавия не заметила этого.

— Сегодня появился Томми Маллен. Вы ведь все еще ищете его, не так ли?

— Вы его видели?

— Нет. Каванот в разговоре с Далтоном Беомонтом упомянул, что видел Томми на улице. Тот махнул ему и свернул в переулок. И оттуда не вышел. Быть может, он боится, что вы доберетесь до него.

— Может быть.

Октавия продолжала:

— Глинна слышала, что говорят, будто Ленгстон Батлер преставился. Умер во сне. Вероятно, желтые ребята справили обряд. Говорят, преподобный Фаллет отправился в Сорокамильный Лагерь, чтобы позаботиться о Профессоре по христианскому обычаю. — Она помолчала, массируя мне шею сильными пальцами. — Ужасно печально. Профессор был порядочным человеком. Знаете, он был хирургом три или четыре года. Помогал молодежи разбираться с детьми. Был нежным, словно отец. Но тут появился Кампион, и Профессор убрался восвояси. Позор.

В моей улыбке не было веселья.

— Его деятельность не ограничивалась незаконными абортами. Батлер и с детьми расправлялся, да? С теми, которые рождались здесь, на ранчо.

Октавия не ответила.

Все те дети шлюх, сброшенные в черную как смоль шахту, крошечные вопли, затихающие в подземных глубинах. Я глухо засмеялся:

— Несчастные случаи. Не видел здесь приютов для сирот.

— Кстати, как вы собираетесь оплачивать ваш счет? — В мгновение ока она стала холодна как лед. Вероятно, заглянула в мой пустой бумажник.

— За предоставленные услуги? Хороший вопрос, леди.

— Вы все отдали Виолет? — Недоверие Октавии отдавало презрением. — Чистое безумие, мистер. Почему?

Комната была словно в тумане.

— Я подумал, что туда, куда я отправляюсь, мне деньги не понадобятся. Я поступил импульсивно, Октавия. Нельзя забрать ставку, коль она уже на столе. Куда я направляюсь? Если повезет — в гроб и в землю. Если нет — это уж слишком безрадостно.

Я пытался услышать тиканье менявшихся клеток, которое укажет на мой переход в разряд сверхчеловека… Проклятие, бутылка пуста! Я уронил ее в пенистую воду и смотрел, как она мерцала между синяками на бедрах.

— Должно быть, вы отдали ей кучу денег. Вы что, любите ее?

Я нахмурился:

— Вот и еще один отличный вопрос. Нет, полагаю, что не люблю. Просто она слишком хороша, чтобы быть ровней вам, вот и все. Не хочу видеть ее разложение.

Октавия удалилась, даже не поцеловав меня на прощание.

Ну, хоть вещи мои были выстираны, выглажены и аккуратно разложены.

Я оделся с тщательностью человека, готовящегося к похоронам. Почистил пистолет, по привычке проверил барабан — так просто по весу оружия в руке определить, сколько в нем пуль.

Шлюхи побрили меня, и если не считать ушибы и синяки под глазами, то выглядел я весьма представительно. Но стоял на ногах нетвердо. Не желая идти через гостиную, где надрывалось пианино и звуки вечернего дебоша достигли апогея, я вышел через черный ход.

Опять шел дождь. Должно быть, на следующей неделе пойдет и снег. Мимо темных окон магазинов тянулись пустые, заляпанные грязью дощатые тротуары. Я брел вперед, так легко смущенный темнотой и завыванием ветра.

Гостиница ожидала меня, совершенно безлюдная и темная, точно склеп.

Подобно человеку, идущему на эшафот, я преодолел три пролета скрипящих ступеней до моего номера, с четвертой или пятой попытки повернул ключ в замке. Переступая порог, заранее знал, что меня ждет.

В комнате смердело, словно на скотобойне. Я зажег лампу на туалетном столике, и ее дрожащий огонек выхватил дверь ванной комнаты, усеянную шипами и скобами. В этих каракулях читалось: БЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОР.

Задрожало зеркало. Оформилось в башню скопление теней в углу. Над моим левым плечом раздался шепот Хикса.

— Привет еще раз, Пинки.

— Привет и тебе.

Я развернулся и выстрелил, и где-то между желтой вспышкой и новой дырой в потолке Он схватил меня за запястье. Револьвер полетел на пол. Я покачнулся; указательный палец был сломан, а локоть вывихнут, но я все еще не чувствовал боли.

Хикс улыбнулся почти доброжелательно. И сказал.

— Говорил я тебе, Пинки: закрой одну дыру, другая откроется.

Его лицо расщепилось на части по морщинам. Жуткий цветок, припадающий к моему свету, моему теплу.

Анна Росс

Различные методы яркости

Анна Росс выступала как редактор «Журнала литературы и искусств» Колумбийского университета. В 2004 году она получила награду журнала «GSU Review». Ее стихи публиковались и готовятся к печати в следующих изданиях: «New Republic», «The Paris Review», «Southwest Review», «Rattapallax», а ее переводы — в «Poetry Wales». Преподает на английском отделении Университета Суффолка, живет в Дорчестере, штат Массачусетс.

Стихотворение «Различные методы яркости» впервые было опубликовано в журнале «Southwest Review».

Та, Что Несет Ураганы в Жилище, ушла.Что ж, на колени и пол отскребай добела —Способов нету других. Вот такие дела.Ветру любому подобно, она оставляет следы:Ссадины на половицах, будто когти бедыВсюду по дому прошлись. Не хватает бутыли воды —Ты убедишься, проверив все вазы-кувшины сама.И бытовые приборы искрят, точно спятив с ума.Та, Что Несет Наводненья, восходит уже на крыльцо;Не поддавайся испугу, не прячь в ладони лицо.Радио, магнитофоны быстро к стене разверни,Скатерти и занавески — в сундук, в надежде на лучшие дни.С ней торговаться не пробуй, наречью людскому не внемлет она.Жди возвращения солнца — с ним и отступит волна.Спящую Землетрясений Владычицу не потревожь,Ибо ярость слепая ее разит, будто нож.Если ж пожалует в гости Та, Что Реки Крадет,Таз для варенья и сахар достать наступает черед.Предложи ей садиться, беседу с ней завяжи,Не верь ни единому слову ее убедительной лжи.Вскоре она испарится, с собой унеся за порогПалочку-две корицы и пригоревший пирог.Той, Что Приносит Туманы, походка едва слышна,Ты даже и не почуешь, как в дом проникнет она.Только тогда увидишь, что она пришла навсегда,Когда эта гостья наденет плод твоего труда —Вышитую сорочку для заветных ночей.Теперь тебе в одиночку их проводить. Или с ней.

Мелани Фаци