Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Кинг Стивен

— Это всего лишь я, — говорит он, выпучивает глаза и, помахав пальцами над молоком, произносит: — Абракадабра!

Отец возвращает ему стакан.

— Теперь все в порядке, — говорит он и целует его в макушку. — Иди. Отнеси. И смотри, не урони.

Хавьер сжимает стакан в ладошках, отец хлопает его по плечу, и он топает дальше по терракотовым плиткам, ощущая босыми ступнями каждую выбоинку и щелку. Он доходит до двери и ставит стакан на пол, потому что повернуть ручку может только двумя руками. Открыв дверь, он берет стакан и входит. Мать поднимает глаза от книги. Хавьер закрывает дверь, пятясь назад до тех пор, пока не щелкает замок. Он ставит стакан на тумбочку и взбирается на кровать. Мать прижимает его к груди, и он на мгновение тонет в облаке ее ночной рубашки. Он чувствует ее руку — руку без колец — на своем тугом животике, ощущает ее дыхание и щекочущее прикосновение ее губ к голове. От нее исходит тепло и только ей одной присущий аромат. Она плотно-плотно притискивает его к себе и напоследок крепко целует в лоб, навсегда отмечая своей любовью.

Хавьер застыл на своем стуле, вернувшись в черную реальность маски для сна. Путы по-прежнему врезались в его тело, по-прежнему горел край века, бархат маски пропитался его слезами, а голос позади него дочитывал отцовскую исповедь:

«Вот и Хавьер пробегает мимо, возвращаясь в свою комнату. Я подхожу к окну и смотрю через щели в жалюзи. П. держит стакан с молоком. Она дует на него, отпивает чуть-чуть и ставит обратно на тумбочку. В тот момент, когда она вновь поворачивается к нему, цианид поражает ее организм. Я не ожидал такого быстрого результата. Действие яда стремительно, как ток крови. Она бьется в конвульсиях, хватается за горло и падает навзничь. Берберка входит в спальню детей, и свет там гаснет. Вскоре она закрывается в своей комнате. Я иду к П., беру с тумбочки стакан, тщательно мою его на кухне и наливаю в него миндальное молоко, которое заранее приготовил у себя в мастерской. Потом ставлю стакан на тумбочку П. и гашу свет. Вернувшись в мастерскую, я записываю все это в дневник. Теперь мне надо заснуть, потому что завтра придется рано вставать».

Серхио умолк, и в доме воцарилась мертвая тишина. Слезы Хавьера, смешавшись с кровью из надрезанного века, вырвались из-под насквозь промокшей маски и потекли по его лицу. Он был опустошен. Позади него что-то задвигалось. На нос и рот ему шлепнулась тряпка, и удушающий химический запах, наподобие аммиачного, ударом по мозгам отбросил его в другую беззвучную галактику.

34

Понедельник, 30 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Это была передышка. Его одурманенный хлороформом мозг безмолвно парил в пространстве. Реальность возвращалась фрагментами: сначала обрывки звука, потом зрительные осколки. Его голова поднялась, комната покачнулась. Свет ударил ему в глаза, и Хавьер очнулся, охваченный страхом, что с ним, возможно, сотворили нечто ужасное.

Но он видел, и его веки по-прежнему открывались и закрывались. Облегчение разлилось по всему телу. Он кашлянул. Провод уже не обхватывал его шею и не врезался в лодыжки, привязанными остались только запястья. Теперь он сидел спиной к письменному столу. Хавьер наклонился вперед, пытаясь подавить смятение, поднимавшееся из груди к горлу. Он всхлипнул, силясь стряхнуть с себя гнет воспоминаний и рухнувших представлений. Можно ли оправиться от всего этого?

Послышался звук, похожий на шуршание колесиков по плиточному полу. Что-то пронеслось мимо Хавьера, обдав его упругой воздушной волной. Молодой парень — Серхио — или Хулио? — проехал к дальней стене на офисном стуле.

— Проснулись? — спросил он и, оттолкнувшись от стены, подкатил к Хавьеру, у которого этот маневр вызвал прилив дурноты.

Хулио Менендес Чечауни откинулся на спинку и расслабился. Первое, что поразило Хавьера, была его удивительная, почти девичья, красота. Со своими длинными темными волосами, мягкими карими глазами, длинными ресницами, высокими скулами и чистой гладкой кожей он вполне мог сойти за рок-кумира. Такие лица выхватывают из толпы объективы камер, но лишь на мгновение.

— Вот он, старший инспектор, — произнес молодой человек, очерчивая свой подбородок пальцем, — образ чистого зла.

— Еще не все? — спросил Фалькон. — Куда уж больше, Хулио?

— Я полагаю, проект нуждается… не в развязке, потому что я не верю в развязки, равно как и в завязки… он нуждается в обосновании.

— Проект?

— Насколько мне помнится, ваш отец как-то заметил: «Писать красками никого теперь не заставишь», — сказал Хулио. — Разрисовщики холстов недалеко ушли от пещерных людей. Знаете, «Ceci n'est pas une pipe»,[128] и тому подобное. Для искусства прогресс это все, не так ли? Мы не можем застыть на месте, нам постоянно надо показывать людям что-то новое или представлять по-новому старое. «Эквивалент VIII» Карла Андре, маринованные акулы и коровы Дэмиена Хирста. Завернутые в целлофан мертвецы с выставки Гюнтера фон Хагенса «Миры Тела». А теперь Хулио Менендес.

— И как же называется твой проект?

— Даже в этом есть своя новизна. Название все время преобразуется. Оно состоит из трех слов, которые можно перетасовывать, вставляя между ними нужные предлоги. Слова эти: Искусство, Настоящий, Убийство. Таким образом проект можно назвать: «Настоящее искусство убийства» или «Убийство настоящего искусства».

— Или так: «Искусство настоящего убийства», — вставил Фалькон.

— Я знал, что вы сразу въедете.

— И где же предполагается представлять этот проект?

— О, это уже зависит не от меня, — сказал Хулио. — Конечно же, он прогремит во всех средствах массовой информации. Вы ведь наслышаны о людях, посвятивших всю жизнь такой штуке, как литература. Ну, а это намного глобальнее. Думаю, посмертная слава мне обеспечена.

— Начни сначала, — попросил Фалькон, — я традиционалист.

— Как вам теперь известно, — начал Хулио, — Тарик Чечауни был моим дедом, а моя мать — его единственная дочь, которая вышла замуж за испанца из Сеуты. Творческий ген пропустил одно поколение и попал ко мне. Проучившись год здесь, в Институте изящных искусств, я с матерью поехал в Танжер навестить родичей. Там я захотел посмотреть на работы деда, но мне сказали, что все сгорело во время пожара, в котором погиб и он сам, за исключением нескольких книг и безделушек. Года через два мне позвонил один родственник и сообщил, что во время ремонта под полом его комнаты была найдена оловянная шкатулка. Учась живописи в Севилье, я досконально исследовал Фальконовы «ню», так как второй и третий курсы посвятил их копированию. Я был помешан на них еще до приезда в Севилью, ну, а когда узнал, что ваш отец по-прежнему живет здесь, то даже пару раз проникал к нему, чтобы прояснить некоторые технические моменты. Я представился ему как Хулио Менендес. Он был очень… любезен. Мы понравились друг другу, и он сказал, что я всегда могу позвонить ему, если у меня возникнут какие-то затруднения. И вот, когда я приехал в Танжер и открыл шкатулку, то с удивлением обнаружил, что мой дед разделял мое помешательство, но… как такое могло быть? Ведь к тому времени, когда увидели свет Фальконовы «ню», он был уже мертв.

Хулио взял со стола шкатулку и вынул из нее четыре маленьких холста размером с почтовую открытку. Он показал их один за другим Фалькону. Это были великолепные копии Фальконовых «ню».

— Вам вряд ли удастся как следует разглядеть их без лупы и хорошего освещения, но, могу вас заверить, они совершенны… не пропущен ни один мазок. А теперь взгляните, что написано на обороте.

Хулио поочередно перевернул миниатюры, и Хавьер увидел, что на каждой имелось посвящение Пилар и дата: май 1955, июнь 1956, январь 1958, август 1959.

— В шкатулке лежала еще одна вещь, но она мне больше не принадлежит.

— Серебряное кольцо с сапфиром, — сказал Фалькон. — Кольцо моей матери.