Андреас Эшбах - Выжжено

Быть того не может. Или всё-таки? Отсюда ничего не было видно, ни темноты, ни света.

Он пригнулся, суетливо начал прибирать мусор, очистки руками, поскольку ни совка, ни веника сюда не захватил, а теперь было поздно за ними идти.

Шаги приближались. Маркус замер, пытаясь усилием воли сделаться невидимым.

Дверь распахнулась. Разумеется, то была Абигейль, кто же ещё?

– Хай, Аби, – сказал Маркус и попытался улыбнуться. – Всё это выглядит хуже, чем есть на самом деле…

Она вообще его не слушала. Она лишь вытаращила глаза, потом повернулась и убежала, крича:

– Он здесь! Он здесь!

Как будто он подкарауливал её здесь с занесённым ножом.

Маркус побежал за ней, но было поздно.

Они обращались с ним грубо и бесцеремонно. Хватали его – за волосы, за руки, за ноги, за горло, кричали о запасах, на которые он посягнул. Кажется, это оказалось даже хуже, чем изнасилование, из-за которого они его разыскивали; это подогрело гнев мужчин прямо-таки до кипения. Они заломили ему руки за спину так, что затрещали суставы, связали запястья грубой верёвкой и больно затянули. Ноги связали тоже. И поволокли по грязной улице, по лужам, до самой площади перед церковью. Маркус внезапно понял, для чего был предназначен столб, врытый там. С момента своего прибытия в деревню он спрашивал себя об этом, и вот…

– Зовите преподобного! – крикнул кто-то, пока Маркуса, истерзанного и вывалянного в грязи, привязывали к столбу.

Другой крикнул:

– Будем его судить!

– Какой там суд – так разделаемся!

– Повесить его!

– Нечего тут долго рассусоливать!

Они кричали на него, били его, и мужчины, и женщины были вне себя от ярости. Они ненавидели и боялись его. Боялся и он, да, страх овладел им полностью; лёгкие его ходили ходуном, сердце колотилось, и он не мог с этим справиться.

– Да где там преподобный? – послышалось из общего крика, из этого ведьмина котла, который клокотал вокруг него.

– Ему уже сказали, сейчас придёт…

– Нечего тут долго цацкаться! Повесить его!

И снова удары. И пинки. И плевки в лицо. Он посягнул на запасы. Обрюхатить девушку, это ещё куда ни шло, изнасиловать её – ну, бывает, но посягнуть на запасы…

Боже мой! Почему он просто не ушёл в лес? Никакой медведь не мог быть хуже того, что творилось здесь…

И потом, откуда ни возьмись и всё перекрывая – знакомый голос:

– Прекратить!

То был Таггард.

Они неохотно расступились, пропуская его. Что-то натекло Маркусу в глаз, то ли плевок, то ли, может, кровь, но он почувствовал, что улыбается. Он искал взгляд своего заступника и улыбался.

Таггард не ответил на улыбку и только смотрел на него со всей серьёзностью.

– Он имеет право на порядочный суд! – крикнул он, обращаясь ко всей толпе. – Он имеет право на то, чтобы его выслушали. Он имеет право…

– Эй, Таггард! – крикнул кто-то. – Кончай выделываться!

– Вот именно. Тебе тут нечего сказать.

Таггард осмотрелся, пытаясь определить говорящего.

– Неважно, есть мне что сказать или нет, – ответил он. – Мы пока что ещё в Америке. Здесь действуют закон и право…

– Этот парень воровал! И девчонку преподобного расстелил! Что нам с ним волокититься?

– Это не доказано! – крикнул Таггард. – Любой человек считается невиновным, пока его вина не доказана.

Кто-то крикнул, захлебываясь:

– Мы же видели! Мы своими глазами видели, как он сидел среди пустых мешков!

– Да где там застрял преподобный? – роптали вокруг.

И тут откуда-то взялся человек с пистолетом.

– А ну, все отойдите в сторону! Сейчас я его…

Все отпрянули. Все, кроме Таггарда, который остался стоять, где стоял, лишь укоризненно качая головой.

– Только не это, Джо.

Джо фыркнул.

– Кто-нибудь может оттащить этого козла в сторону?

К Таггарду потянулись руки, схватили его и оттянули с линии огня.

Маркус смотрел в чёрное, круглое дуло пистолета. Мысли его разом остановились. Все, кроме одной. «Так вот оно как, – думал он со странным спокойствием. – Вот оно как – умирать».

Затем произошли одновременно два события. Таггард с негодующим криком рванулся, и воздух разорвал оглушительный хлопок.

Солнце вырвалось из-за туч, мокрые от дождя верхушки деревьев вспыхнули россыпью алмазов. Мир наполнила бездыханная тишина.

«Я совсем ничего не чувствую», – подумал Маркус.

Потом он увидел Таггарда, который, повернувшись к нему спиной, упал на колени, прижал ладони к груди и повалился на бок.

Кровожадность толпы словно ветром сдуло. Таггарда испуганно окружили, сгрудились над ним, перевернули его на спину, возились с его рубашкой, намокшей от крови, кричали, чтоб принесли одеяло, чтоб дали воды, чтоб позвали врача.

– Он ещё жив!

– Скорее, зовите доктора Хайнберга!

Появился врач, вместе с преподобным, и опустился на колени перед раненым.

– Надо отнести его в дом, – сказал он священнику.

– Внесите его, – приказал преподобный, указывая на свой дом. Потом на Маркуса: – И развяжите этого.

Взгляд, которым он окинул Маркуса, был ледяным.

То был очень длинный день. Маркус сидел в кабинете преподобного под охраной мужчины с ружьём, не произносившего ни слова. Проходил час за часом. Им принесли попить, и другой, столь же молчаливый человек сменил охранника.

Комната с белыми стенами была совсем голой. Единственным украшением были растения на подоконнике.

И книги. Они стояли в трёх шкафах за стеклом, и Маркус коротал время, пытаясь прочитать названия на корешках. Естественно, много было религиозных книг. Конец света, казалось, был здесь преобладающей темой. Преподобный держал также много книг по экологии, политике и сельскому хозяйству. На пюпитре для чтения лежал толстый труд под названием «Библейское земледелие».

Через полуоткрытую дверь можно было видеть происходящее в остальной части дома. Мимо проносили окровавленные полотенца и миски. Пахло дезинфекцией. Слышались приглушённые голоса:

– …нехорошо…

– А он может?..

Двери открывались и тихо закрывались. Шелестели шаги. Текла вода.

На Маркуса приступами накатывала такая усталость, что он мог бы заснуть на месте. Одна женщина принесла ему яблоко и краюху хлеба, это снова оживило его.

Он услышал голос преподобного:

– Да, я иду. – Хлопнула дверь, и снова воцарилась тишина.

Может, размышлял Маркус, они его теперь просто прогонят? Изгнание – это ведь было чувствительным наказанием для людей, которые посягнули на продовольственные запасы общины. Наверняка так и будет.

В какой-то момент он заметил, что солнце выглянуло из-за туч уже на другую сторону дома. Неужто он просидел здесь уже целый день?

– Мне надо в туалет, – сказал он своему охраннику.

Тот странно посмотрел на него, и Маркус понял, что снова сделал ошибку. В Америке не ходят «в туалет», здесь ходят «в ванную». Никогда ему не научиться этому.

Охранник проводил его к месту, обозначение которого здесь не использовалось. Окна были зарешечены, о бегстве нечего было и думать. Маркус помочился, вымыл руки и, снова выйдя в коридор, увидел, что его ждёт преподобный – в полутьме маячила его высокая, могучая фигура.

– Вам надо зайти к нему, – сказал он.

Маркус подавленно кивнул.

– Хорошо. – И медленно двинулся к священнику, чувствуя за спиной охранника и его оружие.

Преподобный Смолл жестом велел ему подойти поближе.

– До утра не доживёт, – шепнул он Маркусу. – Он это знает. Он хотел поговорить с вами с глазу на глаз. Ведите себя сообразно этому.

Маркус судорожно проглотил комок в горле.

– Постараюсь.

Он вошёл, услышал, как дверь за ним снова заперли, его окружил запах больницы и смерти. Он только и мог, что смотреть на человека, который лежал на кровати, высоко поднятый на подушках, перевязанный, бледный, с глазами, запавшими ещё глубже, чем прежде.

– А, – еле слышно выдохнул Таггард. – Маркус. Это вы. Хорошо.

Маркус подошёл ближе.

– Мне очень жаль, что так получилось. Так глупо было с моей стороны посягать на продовольственные запасы.

– Зачем вы вообще это сделали?

– Я хотел выжать подсолнечное масло, чтоб заправить мою машину. Вместо дизельного топлива. И уехать, пока на меня не навесили это, с дочкой преподобного.

Таггард задумчиво смотрел на него.

– Да, – произнес он наконец. – Это было действительно глупо.

– Мне очень жаль, – сокрушённо сказал Маркус.

Таггард указал ему на стул.

– Я должен рассказать вам кое-что. Сядьте. Это потребует времени.

Маркус кивнул, подвинул стул и сел так, что они хорошо могли видеть друг друга.

Бывший агент ЦРУ, казалось, собирался с силами. Он походил на десятиборца, который уже преодолел девять видов, и ему оставался последний, но самый трудный.