Final Kill - С. Т. Эшман
— Вот и всё, да? — отозвался он.
— Почти. Можешь дальше играть большого босса. Но на твоём месте я бы ступал осторожно. Твоя договорённость с Лукой Домицио пошла не совсем по плану. Лучше не беси его пока.
В его взгляде смешались неверие и ярость.
— И, может, время от времени заглядывай под машину, — добавила я. — Ну, на предмет бомб. Мне кажется, Лука Домицио согласился оставить тебя в покое, но с мафией никогда не знаешь наверняка. Насколько я поняла, он весьма неравнодушен к пианистке, которую ты пытался заказать. Упс. Моя оплошность, — я повернулась к двери.
— Чёртова сучка, — услышала я у него за спиной. Но для меня это не было оскорблением. Не в том тоне, где звучали поражение и злость. Он был как ребёнок в истерике, не зная, как ещё выпустить пар. В этом контексте это было почти комплиментом. Возможно, единственный раз в жизни, когда «сучка» прозвучало как комплимент.
С усмешкой я прошла мимо секретаря:
— Хорошего дня. И проследите, чтобы он не забывал пить таблетки. ФБР нужен он в форме.
Улыбка сошла, когда я спустилась по лестнице в BAU. Я отправила Лие данные Карла Карра ещё до того, как успела поговорить об этом с Рихтером. А в больнице у меня была возможность — и я не сказала ему о Лие и Ночном Преследователе. Но тревожило меня не это — не Рихтер. А почему я промолчала. Чувствовала ли я, что в долгу перед Лией за историю с МакКортом? Или за то, что она спасла мне жизнь? Или, что хуже: может, я в глубине души поддерживаю её вылазки — любой ценой?
Я плясала с дьяволом, полностью втянутая в танго. А штука с танцем с дьяволом в том, что, начав, ты уже не выбираешь, когда музыка смолкнет
Глава девятая
Лия
Карл Карр.
Я прождала часы, пока солнце не скатится за край небольшого леска, примыкающего к индюшачьей ферме Карла Карра. Пошёл дождь. На мне был чёрный комбинезон, с собой — сумка с припасами на случай, если моя догадка о преследователе окажется верной. Рихтер всё ещё ждал результатов просмотра сотен часов записей с камер. А у меня было всё, чтобы навестить Карра и разведать ферму под покровом ночи. Этот человек неделями следил за мной. Пора было отплатить тем же.
Когда сумерки потухли, я пошла по узкой оленьей тропке сквозь лес. Она вывела прямо к полю индюшатников, окружавших небольшой старый домик. Выйдя из леса, я окунулась в ночные звуки и запахи фермы. Мягкое индюшиное бульканье и кудахтанье смешивались с далёким гулом механизмов. В воздухе стоял запах зерна и индюшиного помёта. В темноте громоздились огромные птичники, их силуэты бросали длинные тени на открытые участки. Поодаль выделялся мясоперерабатывающий цех — с одиноким ярким светом у входа, резавшим тьму.
Я направилась к маленькому, захудалому домику сбоку, недалеко от корпусов. Белая краска облезла, сорняки поднялись по пояс.
Я подошла, ступая осторожно, чтобы не шуметь. Тусклый свет изнутри мерцал в просветах занавески в цветочек. Я заглянула в окно. В потертом кресле сидела старуха и курила. Лицо выжжено солнцем, испещрено морщинами — вся жизнь на земле. На ней — выцветшая розовая ночная рубашка, будто из шестидесятых. Глаза прикованы к чёрно-белому фильму по телевизору.
Рядом, на потёртом диване, развалился мужчина лет тридцати. Неухоженный: щетина, длинные сальные волосы. Комбинезон и джинсовая рубашка просили стирки. Он таращился в экран, временами косясь на старуху, словно ища одобрения.
Оставив домик, я перебралась к большому цеху и скользнула внутрь. В лицо ударил густой, тошнотворный металлический смрад мяса. Под потолком тихо жужжали лампы, но вокруг никого. Ни рабочих. Ни камер. Ни на одном участке. Любопытно. Очень.
Я держалась у стены, двигаясь осторожно, пока в дальнем конце машинного зала, где индюшат перемалывали на фарш, не заметила красную дверь. Усиленная, стальная, наглухо запертая. Слишком основательная для такого места.
Быстро, отмычками, я взяла замок. Скользнула внутрь. Небольшая комната, пыльная, заваленная уборочными принадлежностями. Для большинства — обычная кладовка. Но тяжёлая стальная дверь настораживала. Зачем такие меры ради тряпок и вёдер?
Я повела лучом фонаря, разрезая пыль. И увидела их — следы. Слабые, но отчётливые, ведущие к коврику посреди комнаты. Следы принадлежали мужчине примерно того роста, кого я мельком видела в домике. И заканчивались прямо у коврика.
Тихо прикрыв дверь, я подошла и приподняла коврик. Под ним — деревянный люк, как в ход в потайной подвал. С усилием я его поддела и раскрыла: вниз уходила деревянная лестница в темноту. Меня окатил смрад фекалий и смерти — и холодная уверенность, что внизу ждёт нечто чёрное.
Я была права, что пришла сегодня.
И буду права, поставив этому конец.
Мой фонарик высветил деревянные ступени, по которым я спускалась. Усиленные стены были обшиты шумопоглотителями. На дне лестницы меня ударила в нос вонь протухшего мяса — меня едва не вырвало. Но то, что я увидела в луче фонаря дальше, ударило сильнее запаха.
Яркая, свежая кровь смешивалась с тёмными, засохшими пятнами и забрызгала всё вокруг, создавая на стенах и полу жуткий ковёр. С потолка свисали металлические крюки. Один протыкал разлагающуюся человеческую ногу, кишащую личинками, которые извивались и копошились. Я повела луч влево и увидела длинный деревянный стол, заставленный инструментами: пропитанная кровью бензопила, заржавевший топор и набор ножей мясника, лезвия притуплены от многократного использования и запёкшейся крови.
Справа звякнула цепь, и я резко перевела свет туда. Луч упёрся в прикованную цепями, голую женщину, съёжившуюся в углу, её тело трясло крупной дрожью. Она часто моргала от внезапной яркости. Полная страха и отчаяния, она жалобно мычала сквозь клейкую ленту на рту. Рядом высилась большая полка с несколькими банками, в каждой — законсервированная человеческая голова. Все — женские, распухшие и размытые от долгого пребывания в растворе. Их широко раскрытые от ужаса глаза совпадали с глазами женщины, прикованной к стене. Мысль о том, что она сидела здесь, в этом аду, одна, в темноте, была невыносима. Она была ещё жива, но её светлые волосы слиплись от крови, а на руках и ногах виднелись вырезанные куски плоти. Обнажённые места распухли и сочились гноем.
Я уже собиралась броситься к женщине и сорвать ленту с её рта, когда сверху, от красной двери, скрипнуло — звук
