Человек, который хотел понять все - Евгений Семенович Бенилов

– Что он за человек?

Она неожиданно рассмеялась.

– Сами увидите. Не хочу лишать приятного сюрприза.

– А какие вопросы задает?

– Бредовые, конечно. К примеру, – Таня нахмурила брови, закатила глаза и произнесла гнусавым басом: – «Перескажите самое странное происшествие в вашей досмертной жизни».

Франц рассмеялся.

– И что вы ему ответили?

– В отношениях с ними, – Таня указала пальцем вверх, – у меня правило: делай, что попросят, в пределах разумного. Вот я ему и пересказала самое странное происшествие моей досмертной жизни.

– А что это было? – заинтересовался Франц. – Или это что-то личное?

– Да нет… могу рассказать, если хотите.

6. Рассказ Тани

– Я всю жизнь прожила в России, тогда еще СССР, и работала архитектором. Не таким архитектором, который проектирует новые дома, а таким, который изучает старые. Наш отдел занимался загородными усадьбами, так что сотрудникам часто приходилось ездить за материалом – как правило, не очень далеко от Москвы. Я любила эти поездки, они давали возможность вырваться из текучки на одну-две недели, а главное, можно было порисовать на натуре – не для работы, а для себя. С сыном обычно оставалась моя мать, а если она не могла, то я просила кого-нибудь из подруг.

В тот раз с первого шага все пошло не так: начать с того, что ни один из сотрудников-мужчин поехать с нами не смог. Я оказалась старшей в группе из трех человек: я и две несмышленые девчонки, которые и работали-то у нас без году неделя. Делать, однако, было нечего – спасибо и на том, что шофер институтской машины помог нам загрузить в поезд ящик с документацией и чертежами. С билетами тоже не повезло: ехать пришлось в общем вагоне, набитом соответствующей публикой – они жрали тошнотворную снедь, пили теплую водку и пахли (было довольно жарко, а вентиляция не работала). Дальше дела пошли еще хуже: поезд задержался и прибыл на нашу остановку с двухчасовым опозданием. Еле успев выгрузить барахло за три минуты стоянки, мы, взмыленные, злые и голодные, оказались в шесть часов вечера в незнакомом месте; никто из нас не бывал в этом городишке раньше. Наш объект находился в сорока километрах отсюда, причем по грунтовой дороге, а не по шоссе. Автобусы туда не ходили, проката машин в СССР не существовало, что же касается такси… да само понятие «такси» было столь же чуждо этому месту, сколь и понятие космического перелета. Имевшееся у меня письмо из Института к местному начальству с просьбой выделить машину оказалось бесполезным, ибо рабочий день уже закончился и найти никого не удалось. Девчонки обежали все три городские гостиницы – мест не было.

Это был типичный среднерусский городок, застроенный уродливыми пятиэтажками и покосившимися деревянными домишками. Угрюмые пьяные мужики шатались по неосвещенным улицам. Сидя на своем барахле перед вокзалом, мы не знали, что делать; было около девяти, начинало темнеть… И тут возле нас притормозил проезжавший мимо грузовик. Из кабины высунулась глупая, но добродушная харя и весело спросила: «Куда едем, девоньки?» – «В Жадуны, – заискивающе пропели Ляська и Бегемот. – Подвезете?» – «А ну бросай барахло в кузов, сами садись в кабину!» – гаркнула харя, и мы в три голоса аж застонали от облегчения. Шофер, дядя лет сорока, помог нам загрузить ящики в кузов и усадил всех троих в кабину на два пассажирских места. Из окошка грузовика городишко уже не выглядел враждебным, и даже шарахавшиеся по улицам пьяные мужики выглядели скорее бессмысленными, чем опасными. Поднимая клубы пыли на сухих местах и чавкая шинами по грязи, грузовик выехал из города на проселочную дорогу.

Усадьба, куда мы ехали, находилась в трех километрах от деревни; нас должен был встретить предупрежденный телеграммой смотритель. Больше в усадьбе никто не жил, ибо она как памятник архитектуры охранялась государством. Наш спаситель-шофер выгрузил вещи прямо на крыльцо, сбегал в сторожку за смотрителем и укатил, отказавшись от предложенной десятки. Напоследок он нам посоветовал «…не очень седни по лесу бродите: мужики в Жадунах с утра гулямши, а об сю пору непременно пойдут вертуновским морду бить».

Смотритель – ветхий старичок лет девяноста – отпер барский дом и отвел нас в небольшую комнату, где, по его словам, было удобно остановиться. Мебели там не имелось, зато имелся камин… и даже дрова – на дворе, в сарае. Ляська притащила с пяток поленьев, мы с Бегемотом разобрали рюкзаки, расстелили спальники и достали еду. Мы были ужасно голодны и за ужином слегка переели… то есть слегка переели мы с Ляськой, а Бегемот переел так, что отвалился назад, таращил глаза и тихо хрюкал. Посуду мы решили помыть утром; шустрая Ляська еще раз сгоняла в сарай и подкинула в камин дров, после чего дверь в нашу комнату мы заперли (жадуновские мужики не дремлють!), а ключ повесили рядом на гвоздь.

Мы легли спать. Я, однако, проспала не долго: в два часа ночи что-то разбудило меня.

Некоторое время я лежала в темноте и слушала – но не услышала ничего, кроме Бегемотова сопения и какого-то потрескивания. Потом я поняла, что, кроме сопения и потрескивания, ничего и нет. Где-то в доме трещали половицы (здесь лежал старинный дубовый паркет), мне даже почудился в потрескивании вальсирующий ритм: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… какая чушь! Никого, кроме старика-смотрителя и жадуновских мужиков, здесь быть не могло; ни тот, ни другие вальса танцевать не станут. Как можно тише я вылезла из спальника, прокралась к двери и приложила ухо к замочной скважине – потрескивание стало явственным. Будить Ляську и Бегемота я не стала: мне казалось, что если девчонки проснутся, этот странный звук затихнет… и что я им скажу? Я сняла ключ с гвоздя и неслышно повернула его в замке. За дверью располагалась еще одна пустая комната, из которой было два выхода: прямо, в центральный зал и налево, в боковую комнату. Стараясь наступать на скрипучий паркет как можно легче, я пошла прямо…

И увидела вот что.

Зал был очень большим; в слабом лунном свете, втекавшем через окна, он казался безграничным. На деревянных деталях поблескивали следы позолоты, на стене висел невесть как сохранившийся бронзовый канделябр. А в дальнем конце зала кружила белая женская фигура, в пышном белом платье до пят. Ее