Ежи Сосновский - Апокриф Аглаи

И тут он даже не бросился на Драбчика, а, скорее, пнул его, пнул в челюсть. Химик с окровавленным лицом отлетел к стене и сполз на пол. Потерял сознание. Пистолет упал к ногам сторожа, но, прежде чем тот успел нагнуться, Адам уже завладел оружием.

– Руки вверх, пан Фелек, – сказал он, – а ты, кузен, обыщи старичка. Может, у него с собой ключи.

– Адам…

– Войтек, давай не будем спорить. Мне ведь теперь все равно. Я должен туда попасть. Теперь уже должен. И у меня есть оружие, – он что-то поправил в пистолете, – но, в отличие от химика, я снял его с предохранителя. А ты сними с него пиджак и галстук… Свяжи его. Кляпа в рот не нужно, если желает, пусть кричит в свое удовольствие.

Я сделал то, что он велел, но руки у меня дрожали. Я предпочел не проверять, действительно ли Адам настроен так отчаянно и решительно, как выглядит. Я вытащил у Драбчика из кармана две связки ключей, связал ему галстуком руки за спиной, ноги обмотал пиджаком.

– Как следует, как следует.

Я обмотал как следует. Химик все так же был без сознания, галстук у него был весь в крови. Надо думать, он лишился зуба. И, наверное, не одного. «Ну Адам и врезал ему», – с каким-то идиотским удивлением подумал я. Я испугался, что Драбчик задохнется, и стал усаживать его у стенки, смутно припоминая, что лежа дышать трудней. Адам грубо отпихнул меня.

– Без телячьих нежностей, а то он тебя сейчас прихватит, и мне лишние хлопоты.

– Адам, ты что, не видишь, что ты ему сделал?

– Вижу, вижу. – Голос у него был как у автомата. – Давай подбирай ключ. Пан Фелек, руки можете опустить, но без глупостей. Вы человек разумный.

Я поднялся по железной лесенке и начал совать в замок ключи. Совладать с дрожью рук мне не удавалось, и потому продолжалось это страшно долго. Однако удивлялся я куда меньше, чем следовало бы. У меня просто не было на это времени. И отсутствовала дистанция. А кроме того, даже мне стало очевидно, что за дверью что-то кроется и вся эта идиотская ситуация вовсе не является конфликтом из-за вторжения на склад старых парт. Но когда предпоследний ключ из второй связки наконец повернулся, я увидел лишь продолжение пыльной лестницы, заставленной картонными коробками.

– Адам, даже если у них тут что-то и было, – пришибленным голосом сказал я, – то они все вывезли.

– На какие шиши? – усмехнулся Адам. – У Советов под конец не хватило денег даже на то, чтобы снять космонавта с орбиты, бедняга вращался вокруг Земли на год дольше, чем планировалось. А что уж говорить об этом. Что-то обязательно осталось. Пан Фелек, убери эти коробки с дороги.

Мы со сторожем подхватили первый ящик и чуть не перевернулись: он был пустой. Потому я ногой отшвырнул остальные и первым вошел в обсерваторию. Сторож щелкнул выключателем, Адам нервно схватил его за руку, но ничего страшного не произошло, только лампочки загорелись. Но и дальше был тот же склад рухляди: сплющенные глобусы, доски на треногах, деформированные модели геометрических тел. Адам у нас за спиной еще раз оглянулся на Драбчика, который потихоньку начал шевелиться и что-то бормотал.

– Задница он все-таки, – буркнул Адам и следом за нами поднялся наверх.

– Где ты отработал такой удар ногой? – поинтересовался я, а сам соображал, что же дальше.

Адам только пожал плечами и принялся перекидывать рухлядь. Какие-то вещи с ужасающим грохотом скатывались по металлической лестнице.

– Слушай, некогда. Сюда может еще кто-нибудь припереться. О!

И я тоже воскликнул: «О!», потому что за кучей ломаных стульев открылся какой-то пульт со множеством клавишей, рычажков, лампочек. Адам протолкался поближе, локтем сдвинул остатки хлама и наклонился над устройством. Оно оказалось куда больше, чем нам показалось поначалу, и занимало три стены обсерватории. Справа оно оскалилось черно-белой клавиатурой, смахивающей на клавиатуру небольшого синтезатора.

– Пан Фелек, что это? Вы когда-нибудь это видели?

– Понятия не имею. – Сторожа трясло, то ли от выпитого, то ли от холода, то ли от переживаний этой ночи. Однако он подошел поближе и с любопытством уставился на устройство. – Тут что-то по-русски написано…

– Как это включается?…

– Адам, – вмешался я, не без страха оглядываясь на лежащего Драбчика, чьи ноги мне были видны в проеме дверей. – Успокойся. Ты выиграл. Тут действительно что-то имеется. А теперь пошли.

– Сейчас? Ты шутишь. – Он принялся бессистемно щелкать выключателями и, видимо притворяясь, будто делает это мимоходом, одновременно говорил: – Ты о чем-то спросил? Ага… Я тебе еще много чего не рассказал, например про то, что, когда начали ломать тот дом на Желязной улице, я вытаскивал с рабочими пианолу буквально под ковшом экскаватора, короче, едва успел. Хорошо, что я уже здесь работал и было, куда ее пристроить. А насчет пинка… Как-то еще в детстве я прочел, что двое грабителей напали на балетмейстера Большого театра, и он применил этот прием. Меня это страшно восхитило, и я начал тренироваться в отсутствие матери, а потом испробовал, когда Лильку пытались похитить, – он взялся за какой-то рычажок, – ну, и оказалось, что я еще не забыл.

– Слушайте, мне же нужно в полицию позвонить, – вдруг заканючил сторож.

– Еще минутку, – пробормотал Адам.

Я было собрался сказать, что мы только время зря тратим, но тут произошло нечто поразительное: на пульте вспыхнули огоньки.

20

Мы замерли. Только Драбчик шумел внизу; похоже, он сполз на пол и переворачивался с боку на бок. Наверно, пытался встать. Лампочки мигали, у самого окна засветились экраны, которых мы раньше не замечали, по ним пробегали колонки цифр.

– Ну и что? – спросил Адам.

Я подошел, положил ему руку на плечо.

– Ничего, – бросил я. – Ты что-то сделал, только непонятно что.

Он фыркнул от злости.

– Без тебя вижу. Но что дальше, кузен? Что дальше?

Сторож плаксивым голосом снова завел про полицию, видимо, мобилизованный звуками, доносящимися снизу; Клещевский взмахом руки, как дирижер, велел ему умолкнуть. Я видел, что открытие возбудило его, но в то же время вызвало раздражение. Он прикоснулся к тайне, которой суждено остаться нераскрытой. Без технической инструкции у нас были бы трудности и со включением стиральной машины, а что уж тут говорить. Дальнейшее нажимание разноцветных кнопок оставалось безрезультатным. Цифры на экранах после хаоса первых минут расположились рядами от нуля до девяти – у меня это вызвало ассоциацию с плоским графиком кардиограммы остановившегося сердца. Устройство не хотело оживать. Наконец это дошло и до Адама, который с грустной улыбкой коснулся клавиатуры. Раздались мяукающие звуки, словно при настройке инструментов электронного ансамбля.

– Ну что? – невесело произнес он. – Остается только что-нибудь сыграть. Отвратительное звучание, верно? – Он обернулся ко мне. – Пластиковая дешевка. – И я услышал, что он начинает выстукивать первые такты вальса «Франсуаза». Сторож бросился к пистолету, лежащему на пульте, но Адам оказался быстрее. – Спокойно, пан Фелек, спокойно.

– Пан учитель, – снова заканючил тот, – вы, что ли, для того побили пана химика, чтобы наигрывать тут мелодийки? Я же должен сообщить… И что еще скажет пани директор? Если бы от этого какой прок был…

Адам мгновенно вскинул голову.

– Пан Фелек, вы – гений! Зачем наигрывать мелодийки? Ну ясно, от этого должен быть прок. И есть прок, несомненно, есть… Код доступа!

Было видно, что сторож ничего не понял, он знай пялился на пистолет, явно рассчитывая, что в конце концов ему удастся завладеть им. Я на всякий случай схватил его за плечо. Мне только участия в драке не хватало. В конце концов, Драбчик нам угрожал, и наши действия, наверно, можно подвести под понятие «необходимая оборона». Этого мне было вполне достаточно, и на большее я не претендовал.

– Адам, – обратился я, – тут, как я вижу, сорок восемь клавиш. Может, ты и прав, но при самом оптимистическом предположении, что код состоит всего из восьми звуков… Ты помнишь из математики, сколько это комбинаций?

Он что-то промычал и проиграл начало «Революционного этюда».

– Хочешь сидеть тут до пенсии? – поинтересовался я под первые такты полонеза Огинского.

– Да, – его голос заглушили вступительные аккорды «Киевских ворот» Мусоргского. Затем кузен перешел к «Прогулке» из «Картинок с выставки» и произнес: – Ежели речь обо мне, то я добрался до своей последней станции. А вы все можете идти к чертовой матери. Приноси мне только пожрать. – Внезапно он сменил тон. – Ладно, не строй из себя кретина, лучше пошевели мозгами. Чем они могли закодировать это свинство? Своим гимном? «Танцем с саблями»? Сталин больше всего любил «На сопках Маньчжурии». Как это звучит? – и он снова склонился над клавиатурой.