Виктор Михайлов - По замкнутому кругу

— Мы начнем со стекла, — пояснила Забалуева, — потому что оптический цех у нас главный. Без оптики у нас ни одно изделие не выпускается. К тому же по качеству нашей оптики мы уже догнали немецкого Цейса, а по количеству давно обогнали.

Они шли по цехам, и тетя Поля, как ее звали работницы, давала свои пояснения, краткие, меткие, а главное — понятные. Было видно, что она отлично знает производство.

В коридоре возле закрытой двери Никитин услышал звук, напоминающий скрип колодезного ворота. Когда они вошли в цех, многократно усиленный скрип и визг оглушили его и заставили остановиться.

— Есть тут у нас любители полусухой шлифовки. Ничего, — сказала Забалуева, — к этому привыкают быстро.

Никитин осмотрелся: здесь было тесно, станки стояли так близко друг к другу, что казались одной поточной линией. В этом цеху стеклянные заготовки приобретали свое основное качество: они становились линзами. Но как велик и сложен был этот путь совершенствования!

— Я как-то подсчитала, — заметила Пелагея Дмитриевна, — каждая малютка линза за свое рождение проходит через сорок три пары рабочих рук, даже не верится!

Здесь обрабатывались заготовки разного диаметра — от трех миллиметров до семидесяти сантиметров. В цехе был жаркий и влажный воздух, словно в оранжерее.

Протискиваясь зачастую боком, так тесно было в этом цехе, они шли вперед, пока у одного из станков Никитин не увидел Дусю. Она стояла у станка, строгая, подтянутая, спокойно сосредоточенная, ее движения были размеренны и точны. Где она успела погладить косынку? Словно накрахмаленная, косынка ровно, без складок, охватывала ее голову.

Дуся поздоровалась с Забалуевой, та отвела ее в сторону, что-то шепнула и пошла вперед.

В коридоре Никитин поблагодарил Пелагею Дмитриевну и, договорившись с ней о встрече на завтра, пошел к лифту. Он хотел подняться в семнадцатый цех. Свернув к лестничной клетке, он столкнулся лицом к лицу с Холодовой. Она узнала Никитина, но, скользнув по его лицу равнодушным взглядом, прошла мимо. Облегченно вздохнув, Никитин остановился у доски производственных показателей и, просматривая цифры, ждал, пока затихнут ее шаги за углом коридора. Затем он направился к лифту, открыл и было хотел захлопнуть дверцу, но женская рука придержала створку. В лифт вошла Холодова, захлопнула дверь и нажала на кнопку седьмого этажа. Так молча они поднимались наверх, но неожиданно Холодова нажала на стоп-сигнал, и лифт остановился между шестым и седьмым этажами.

— Ответьте мне только на один вопрос: что вас привело на завод? Дело моего мужа? — спросила она шепотом.

— Дело Тимофея Холодова, — так же ответил Никитин.

— Вы должны мне разрешить помочь вам! Вы мне доверяете?

— Доверяю.

— Я прошу вас…

— Эй! Там, в лифте! Что случилось? — услышали они чей-то голос снизу.

— Вечером я зайду к вам домой, — сказал Никитин и нажал кнопку четвертого этажа.

КАК ЭТО СЛУЧИЛОСЬ

Для того чтобы нам стало ясным то, что произошло с Дусей Филатовой, придется вернуться на несколько месяцев назад, к весне — самой светлой и яркой поре ее жизни.

В Доме культуры был первомайский костюмированный бал. Поэтому никто не обратил внимания на похищение двумя испанцами-кабальеро в широкополых шляпах, полумасках и плащах барышни-боярышни в кокошнике Дуси Филатовой. Дуся тоже не очень сопротивлялась, потому что было скучно, а это как-никак приключение, да к тому же в одном из «похитителей» она узнала Сашу Цыпина, электрика своего цеха.

Когда «похитители», подхватив под руки, привели Дусю на балкон, один из них, встав на колено, вручил ей бумажный кулек и сказал:

— Лучшие розы из садов Андалузии! — И, сняв шляпу, видно по испанскому обычаю, подмел ею пыль у ног девушки.

Дуся заметила, что у «испанца» светлые вьющиеся волосы, а в кульке она обнаружила девять штук эскимо. Она честно разделила эскимо поровну, и Цыпин представил ей главного «похитителя». Этот кабальеро был электрик московского завода «Динамо» Борис Жарков. Он снял черную полумаску, и Дуся увидела человека лет тридцати, с мужественным лицом и серыми глазами.

Приплясывая вокруг них, пристукивая каблуками, наигрывая на воображаемой гитаре, Саша Цыпин пел:

Ах, Дуся, какой вы имеете шанец,Клянется в любви вам дон Дьего, испанец!

— Брось, Саша! — прикрикнул на него Жарков. — Здесь дивчина такая, что дух занимается, а ты сыплешь карнавальный мусор!

Увлекая Дусю в общий зал, Жарков подхватил ее на руки и побежал по лестнице вниз. Было страшно, но, зажмурившись и крепко обняв его за шею, Дуся вдруг поняла, что она хочет, чтобы этот стремительный спуск по лестнице продолжался как можно дольше.

Он танцевал молча, не спуская с нее глаз и… в этом огромном зале, полном народа, скрещивающихся лучей многоцветных прожекторов, пестрых спиралей серпантина, девушка не видела никого, кроме своего партнера по танцу.

Спустя две недели Дуся пошла на прием к Ратникову, заместителю директора по кадрам, и сказала:

— По семейному вопросу…

Ратников удивился, он знал, что Дуся Филатова — воспитанница детского дома, что ее родители погибли в сорок втором году под Солнечногорском и никакого «семейного вопроса» у Дуси быть не могло. На деле же оказалось, что Дуся вопрос «сформулировала» правильно: она просила принять на завод Жаркова, он уйдет с «Динамо» и переедет в Славоград. Жарков — электрик седьмого разряда, кончил Подольский электротехнический техникум, имеет благодарности, дважды премирован.

На какое-то мгновение Дуся показалась Ратникову рыбкой живцом, на которую он уловил стоящую добычу, но тут же, устыдившись своей мысли — ведь речь шла о счастье славной девушки, — согласился. Электрики были нужны заводу, тем более седьмого разряда, с техническим образованием, москвич!

— Зачислим, — согласился Ратников. — Но чтобы с завода не дезертировал! Отпустят по-хорошему — возьмем!

В течение месяца Дуся несколько раз приходила к Ратникову все по этому же «семейному» вопросу.

— Напомнить, — говорила она. — А то уйдет человек с завода и останется ни с чем.

— А Жарков не звал тебя к себе в Москву? — спросил ее. как-то Ратников.

— Звал, — ответила она. — Так у меня же квалификация — пятый разряд, а в Москве оптических заводов нет, что я там буду делать? Он может везде работать, электрик нужен на каждом заводе.

— Тоже верно, — согласился Ратников. — Пусть приходит, все будет в порядке.

И вот четырнадцатого июня пришел к Ратникову Борис Жарков. Здесь все было без обмана, так, как говорила Дуся: и благодарности по заводу «Динамо», и справка об освобождении от работы в связи с переходом на другую работу по месту жительства семьи, и диплом, — ну, словом, все, как полагается.

Жарков был зачислен в электроцех. А в начале августа ЖКО выделило им отдельную комнату и была отпразднована свадьба. Представитель с работы со стороны жениха, мастер завода «Динамо» Осокин кричал: «Горько!» — пил мало и все время порывался рассказать какую-то историю, которая начиналась так!

«Вот, братцы, у нас на „Динамо“…»

Но братцы так и не узнали, что же произошло «у нас на „Динамо“»; Осокин все-таки захмелел, проспал до утра на диване с цветастой обивкой (подарок молодоженам от завкома) и утром уехал в Москву.

И вот еще не минул полностью медовый месяц, как случилась эта неприятная история, но… не будем забегать вперед.

К Забалуевой в ее маленький кабинет Дуся пришла после работы. Она села за стол, покрытый зеленым сукном с чернильными пятнами, посмотрела на следы сургучных печатей, оставшиеся на дверке несгораемого шкафа, на скучные обои, на копию с картины художника Шишкина… И ей стало обидно, что вот здесь, в этой комнате, пахнувшей чернилами и табаком, они будут говорить о самом для нее сокровенном, о том, что принадлежит ей и, быть может, Борису Жаркову.

Не очень удачно начав эту беседу, Пелагея Дмитриевна строго сказала:

— Дуся!

— Что так грозно? Ну, Дуся. Я уже восемнадцать лет, как Дуся! — обозлилась та.

— Не комедиянничай! Я старше тебя, послушай, что я тебе скажу! — жестко сказала Забалуева, упрямо не желая отказаться от неверно взятого тона.

— Диван заберешь? Забирай! Нам диван на случай семейной жизни подарен, а если не состоялась она, эта семейная жизнь, — забирайте обратно! Хочешь, я диван этот сама в завком привезу, на ручной тележке?

— Ты чего кричишь? Ты где, товарищ Жаркова, находишься?

Дуся не кричала, но такая форма беседы была естественным развитием ошибки, сделанной Пелагеей Дмитриевной в самом начале разговора.

— Все шпыняют… Нет того, чтобы слово человеческое сказать… — со слезами в голосе вырвалось у Жарковой.