Ночные бульвары - Райнов Богомил Николаев

– Ну, и что с того?

– Ничего.

– Тогда выпьем по маленькой на посошок да разойдемся.

Робер заказал.

– С каких пор у тебя этот любовник?

– Не твое дело.

– Знаю. Просто так спрашиваю. С каких он у тебя пор?

– Нет, ну до чего ты надоедлив. Допрос, что ли, проводишь? По какому праву?

– Никакого допроса. Так, беседуем. Впрочем, если хочешь, можем сменить тему.

– Вот это что-то разумное.

«Верно, сменим тему. Станем говорить глупости – что придет в голову.»

Официант принес заказ.

Робер вытащил изо рта мокрый окурок и зажег новую сигарету. Затем поднял рюмку и отпил до половины.

– Ты становишься воздержаннее, – заметила Марианна.

– Нет. Просто бережливее.

– В затруднении?

Он кивнул.

– Плохо живешь?

Он снова кивнул.

– Костюм у тебя неплохой…

– Да, но единственный.

– Чем вообще занимаешься?

– Тем же, чем и раньше.

«Врешь. Ничем ты не занимаешься. И ничего не осталось у тебя от того Робера, который трудился. Ничего, кроме привычки держать сигарету во рту, чтобы освободить руки для кистей и палитры. Ну вот, теперь они у тебя совершенно свободны. Свободны от всего – даже от кистей и палитры.»

– Тебе бы к Пикассо за советом сходить… – предложила Марианна после краткого молчания.

– Тайна известна мне и без Пикассо.

– В чем же дело тогда?

– Ну вот, теперь ты становишься надоедливой. Оставь! – Он устало махнул рукой.

– Как хочешь…

Она замолчала, но немного погодя снова добавила:

– И все же жил же ты как-то все эти годы.

– Совершенно верно. Жил как-то. Жил всяко. В последнее время даже с немалыми деньгами в кармане. Но сейчас все кончено. Полный крах.

– И окончательный?

– Скорей всего.

Он выплюнул недокуренную сигарету, подпер голову ладонью и стал смотреть на улицу. Ряды прохожих поредели. За каштанами напротив загорелись зеленые буквы неоновой рекламы, и деревья в темноте стали плоскими и неестественными, словно декорации.

– Ты только не подумай, – сказал Робер, вновь повернувшись к столу, – что я позвал тебя на судьбу свою пожаловаться.

– Я ничего и не сказала.

– Потому что в сущности у меня нет причин жаловаться. Мне даже хорошо. Человеку всегда хорошо, когда ему нечего больше терять.

Она посмотрела на него, но ничего не ответила.

– Разве не так?

Она молчала и смотрела на него.

– Потому что если нечего терять, значит, единственная возможная перемена – что-то приобрести.

– Например, вечный покой.

– Да, даже и это. Когда устал – я хочу сказать: устал до предела, – то это не самая страшная перспектива.

– Любишь ты пофилософствовать, – заметила Марианна. – С тех еще пор любишь. И может быть, в этом и состоит все твое несчастье. Потому что в том зверятнике, куда нас с тобой впихнули, коли цел остаться желаешь, так действовать нужно.

– А ты, действующая, чего достигла?

– Может, и немногого, но прогореть еще не прогорела.

– А, ну да: у тебя есть любовник.

– Почему бы и нет! Я тебе девственность свою беречь не обещала.

– Ничего, что любовник староват…

– Разумеется, ничего.

– И довольно дурен собой…

– Тоже без значения. Главное, что состоятелен и верен. На этом свете, милый мой, если чересчур взыскателен будешь, так можешь и без ничего остаться.

– Если б я был таким уж взыскательным, то вряд ли захотел встретиться с тобой…

Он сказал это вполголоса, почти про себя, но эффекта это не уменьшило.

– Слушай – может, я и правда не такая, какой пятнадцать лет тому назад была, но я тебя останки подбирать не звала, и не позволю такому никудышному, как ты, грубости мне преподносить. – Говорила она тихо, но усталый голос приобрел металлический тембр, и движения, которыми она складывала перчатки, были нервными и отрывистыми. – Так что до свиданья.

Марианна встала. Она хотела взять со стола сумку, но Робер поймал ее за руку.

– Обожди. Дай сказать пару слов, а потом можешь уходить.

– Мне некогда. Я пошла.

– Марианна, не устраивай сцен. На нас смотрят.

– Что ж тебя это так волнует? Тебе ведь нечего терять, – поддела она его, однако присела на краешек стула.

– Я понимаю, что обидел тебя, но сказал это совершенно машинально.

– Сорвалось с языка то, что думал.

– Ну да, да – я так думал. А если что-то думаешь – что проку это скрывать.

– Ну вот, я и пошла…

Робер посмотрел на нее. Потом пожал плечами.

– Можешь идти. Уходи, если хочешь. В конце концов этим все решается…

Марианна потянулась за сумкой и уже хотела снова встать, но задержалась на мгновение и спросила:

– Ты хотел сказать мне пару слов…

– Забыл уже, – пробормотал Робер и потер рукой лоб. – Не подумай, что притворяюсь – правда забыл.

– Ну, нет – это уже слишком. Держишь меня, якобы чтобы что-то сказать, а теперь я же должна тебя специально уговаривать, чтоб ты это сказал.

– Забыл, уверяю тебя, – повторил тихо Робер. – То, что помню: просто не хотел, чтобы ты ушла.

– Потому что не взыскателен, да?

– Не знаю. Возможно. Потому что, когда в первый раз увидел тебя в этом кафе, то подумал сначала, что это не ты. И даже когда убедился, что это ты, так мне больно стало, что даже не нашел в себе сил заговорить.

– Сердце разрывается.

– Нет – не из-за внешности, о которой печется любая женщина. Не знаю, сколько лет тебе дают, но не удивился бы, что на тебя засматриваются. У тебя есть еще на что посмотреть, если речь идет о постели. Но, боже мой, это не то, за что человек запоминает женщину, и так запоминает, что она остается единственной в его жизни.

– Это надо отметить. Платоническая любовь… Неужели до этого докатился?

– Ты вот вскочила недавно. Но послушай, как ты разговариваешь, и сама увидишь, что я прав. Ты стала вульгарной, Марианна, бесстыдной.

– Слушай…

– …и это бестыдство – и в лице, и в гриме, и во взглядах, которыми ты окидываешь публику, в жестах, в скрещивании ног так, что юбка у тебя задирается на бедра…

– Мы что, женаты с тобой, или что?

– …и в этих вещах нет даже искренности молодых бесстыдниц, а есть лишь привычка, а за этой привычкой кроется усталость и досада, и испорченность, и сам уж не знаю, что еще.

– Ты прирожденный писатель. По моему, я тебе это уже как-то говорила. Вот видишь: одна маленькая ошибка в профессии – и вся жизнь насмарку.

– И все же, – продолжал Робер, не слушая ее, – и все же в этой чужой женщине есть что-то и от Марианны…

– Ну наконец-то…

– Слушай, Марианна. Когда на прошлой неделе я захотел встретиться с тобой, то еще не был банкротом и в кармане у меня хватало средств оплатить женщину – женщину первого сорта, если бы это было то, чего я хотел. Но я хотел Марианну, хотел тебя или то, что от тебя осталось, и потому пришел тогда, и потому пришел и сегодня, и наверняка потому недавно нагрубил тебе с досады, что так мало осталось у тебя от Марианны.

– И самая красивая девушка на свете не может дать больше того, что у нее есть, – сказала она назидательно.

Робер не ответил. И не продолжал. Сказать было больше нечего. Не было смысла больше говорить. Он помолчал, потом пробормотал, словно оправдываясь:

– В сущности, это и есть то, что я забыл. Просто хотел тебе объяснить, чтобы ты не сердилась.

Марианна сморщила лоб и свои полные губы в гримасе сожаления.

– Фантазер ты, Робер. Такой же фантазер, как и раньше. Может быть, это – единственное, что осталось у тебя с тех пор, если не считать твой злой язык. Ты хочешь найти во мне девицу пятнадцатилетней давности и считаешь себя обиженным, когда не находишь. Но ты посмотри только на самого себя – посмотри, на кого ты сам похож. Да ты, по сути, лишь развалина того Робера. И все же, как видишь, я сохраняю самообладание и сдерживаю свои слезы.

– Какой я, меня не интересует. В себя я влюблен никогда не был. Я любил Марианну.

– Врешь. И причем именно с вульгарностью, которую приписываешь мне. Человек всегда в первую очередь любит самого себя, а уж потом растрачивает чувства на любовные истории.