Наивный человек среднего возраста - Райнов Богомил Николаев

— Будем возвращаться? — спрашивает она после того, как я расплачиваюсь.

— Да, но чуть позже. А сейчас поедем дальше.

Однако едва мы проезжаем несколько сот метров, как я приказываю:

— Свернём вон туда!

Дорога, на которую мы сворачиваем, узкая и разбитая, а вскоре становится такой крутой, что Мэри останавливает машину. Я достаю одеяло, расстилаю его на траве под деревом, и мы садимся в негустой тени.

— Можете, если хотите, поспать.

— Спасибо, — отвечает секретарша. — Поспите лучше вы. А я буду вас охранять.

Но ситуация требует, чтобы не дилетанты меня охраняли, а чтобы я сам был настороже. С холмика, на котором мы остановились, хорошо видно шоссе, нас тоже могут увидеть, и в данном случае это даже желательно. У того, кто мог бы за нами следить, не должно возникнуть впечатления, что мы прячемся.

Однако за нами никто не следит. В этот послеобеденный час вокруг тихо и безлюдно. По шоссе мимо нас время от времени проносятся машины, и никто на нас из их окошка не смотрит.

Мэри курит, прислонившись к дереву в глядя на шоссе.

— Неужели вы никогда не думаете о судьбе тех людей, которых вербуете?

— Думаю, конечно, но лишь настолько, насколько этого требует выполнение задания.

— Значит, не думаете.

— А зачем вы связались с нашей организацией, если вы так серьёзно задумываетесь над судьбами людей?

— Я не связывалась. Меня заставили…

— Неужели?

— Да, именно заставили…

— Каким же образом?

— А всё тем же — традиционным; предложив мне выход из безнадёжного положения. Выведут из безнадёжного положения, чтобы человек оказался в ещё более безнадёжном положении…

— Всё зависит от степени безнадёжности, — замечаю я примирительно. — Разве одно было не тяжелее другого?

— Не знаю… Я их на весах не взвешивала… Я окончила школу с отличием, но это мне помогло не больше, чем старый номер «Таймс»: единственным местом, которое нашлось для меня, было жалкое место продавщицы в обувном магазине… И вот однажды появился какой-то тип вроде вас — вы ведь все на одну колодку — и спросил: «Вы отлично закончили школу. Нет ли у вас желания продолжить обучение?» «А откуда мне взять деньги, чтобы удовлетворить это желание?» — спрашиваю. «Мы вам дадим, — говорит. — Лишь бы вы согласились обучаться нужной нам специальности». «А что за специальность? — спрашиваю. — Обезвреживать атомные бомбы или прыгать с парашютом?» «Нет, не такое опасное, — говорит. — Славянские языки. Например, болгарский». Я не знала, где эта Болгария, а он хотел, чтобы я изучала болгарский.

— Но вы всё-таки согласились.

— Согласилась… Чтобы продолжить образование… И чтобы вырваться из этой тёмной лавки, где были две неоновые лампы и двести пар немодных туфель… И из-за обещания, что получу место получше, когда закончу учёбу.

— Так оно и вышло…

— Ну да. Ваша организация всегда выполняет свои обещания, если это ей выгодно.

Я мог бы кое-что сказать по этому вопросу, но, взглянув на часы, вижу, что время для пустых разговоров истекло.

— Поехали.

Когда мы выезжаем на шоссе, вокруг всё так же безлюдно и спокойно.

— Не гоните машину и не оглядывайтесь, следите только за рулём. Остальное предоставьте мне.

Мы едем в полном молчании, сворачиваем опять на другую дорогу и вскоре останавливаемся почти на том же самом месте, где останавливалась недавно элегантная «альфа-ромео». За кустами машину с шоссе почти не видно. А если кто-то появится с другой стороны, то мы его увидим издалека.

Я снова достаю одеяло и расстилаю его. Мэри устраивается на одеяле под деревьями и снова погружается в свою апатию. Не знаю, сидела бы она в такой же апатии, если бы знала, что случилось здесь три дня назад и кто были герои того памятного вечера…

Со стороны невидимого нам шоссе иногда слышится далёкий шум проносящихся машин. Но я пытаюсь уловить другой шум… Наконец раздаётся рокот мотоцикла.

Вот и мотоцикл выскакивает из-за кустов, и я с облегчением вижу, что на нём сидят двое. Через минуту лохматый останавливает своё заляпанное грязью средство передвижения в двух метрах от нашей машины. Молодой человек, который слезает вместе с ним с мотоцикла и вправду красив, только чуть выше, чем хотелось бы, и с не слишком выразительным лицом, но зато умным взглядом.

— Скажи ему, чтобы сел вон там, — говорю я лохматому.

Тот что-то говорит приятелю, и Боян идёт к деревьям, где сидит секретарша. На лице Мэри появляется подобие улыбки, и она предлагает ему сесть рядом с ней.

— А мы с тобой посмотрим, что там с мотором, — говорю я, поднимая капот.

— Я в машинах ничего не понимаю.

— Я тоже не понимаю, но будем делать вид, что понимаем. Не исключено, что кто-нибудь за нами приглядывает…

Мы делаем вид, что копаемся в моторе или курим, однако я смотрю не на мотор, а на окружающий пейзаж, и на душе у меня тревожно. Именно в эту минуту, когда Боян вступает в операцию, она может быть сорвана…

Самый опасный момент. Установление контакта. Провал обычно случается в такой момент. Поэтому я так продумал всю операцию, чтобы наш контакт был однократным.

Время от времени я бросаю взгляд и на тех двоих под деревьями. Хорошо бы, они закончили разговор как можно скорее. Но когда разговор ведёт женщина — он не может быть коротким. Надеюсь, что она, по крайней мере, не начала рассказывать ему свою биографию.

— Мой человек в огонь полезет ради вас, если понадобится, — успокаивает меня лохматый, очевидно, заметив мой обеспокоенный взгляд, брошенный на его приятеля.

— А к чему лезть в огонь? — возражаю я. — Мне не пожарные нужны, а люди, способные соображать.

— Соображает он недурно… К тому же нем как могила… — продолжает он нахваливать своего дружка, точно лошадь продаёт. — А вы захватили мою долю или надо будет зайти в посольство?

— Сколько можно тебе говорить, тебе в посольстве делать нечего. Не смей ни приходить туда, ни звонить по телефону. Если потребуется, мы сами тебя найдём. Что касается твоей доли…

Я открываю дверцу машины, достаю из кармана плаща упаковку морфия и протягиваю ему.

По странному совпадению, в эту же минуту Мэри, как бы повторяя мой жест, опускает руку в свою сумку.

Чуть позже оба приятеля уносятся на мотоцикле туда, откуда приехали.

Я опускаю капот, складываю одеяло, и мы тоже отправляемся в путь, только в другую сторону.

— А теперь я хочу, чтобы вы рассказали мне… нет, не рассказали, а пересказали слово в слово весь ваш разговор, — говорю я, когда мы, наконец, оказываемся в моём кабинете.

— Дайте сначала стакан и налейте в него чего-нибудь, — отвечает Мэри, против обыкновения садясь не на стул у моего стола, а плюхаясь в кресло для гостей.

— Вы же знаете, я не держу в кабинете спиртных напитков… Впрочем, вроде бы есть что-то, оставленное мне в наследство.

Я вхожу в мою сокровищницу — кладовку и нахожу там ящик, в котором ещё немало бутылок коньяка.

— Не могу, к сожалению, предложить вам ваш любимый напиток, но если вы готовы удовлетвориться небольшим количеством «Мартеля»…

— Не имеет значения, — бормочет секретарша.

Она отпивает два больших глотка из щедро наполненного мной стакана и закуривает.

— Я объяснила ему весь план… Он повторил во всех подробностях. Он мне показался сообразительным…

— Оценки потом, — говорю я. — А сейчас, прошу вас, воспроизведите мне весь разговор слово в слово с начала и до конца.

— В том числе и глупости?

— Именно так: в том числе и глупости.

Она отпивает ещё два глотка коньяка, потом откидывается в кресле и по привычке закидывает ногу на ногу, выставляя свои бёдра, но сейчас мне не до её бёдер и всего остального, моё внимание целиком сосредоточено на операции.

— Я спросила его: «Вы Боян?» «А вы кто? Та, у которой ключи от сокровища?» — спросил он. «Дойдёт черёд и до сокровища, — ответила я. — Садитесь». А он улёгся почти что спиной ко мне. «Смените позу, пожалуйста, — говорю я ему. — Так я не вижу вашего лица». «Зачем вам видеть моё лицо?» «Затем, — говорю, — что по глазам можно больше узнать, чем по голосу. Вы не находите?» Он не ответил, но позу переменил. «В нашем с вами разговоре обязательное условие — полная искренность», — попыталась я ему внушить. А он: «Я думал, — говорит, — что речь идёт о чём-то вроде сделки, а не о любовных признаниях». «Сперва мы должны договориться о более важном, — объясняю я ему. — О том, что для вас может оказаться несравненно более ценным и изменить в лучшую сторону всю вашу жизнь… Сокровище, как вы его называете, быстро кончится, и возникает нужда в новых упаковках, а потом надо добывать новые, и сколько ни принимай, а всё равно наступает голодание… А вот мы предлагаем вам счастливый и окончательный выход». «Бегство на Запад?» «Почему бы нет?» — говорю. «Каким образом?» — спрашивает. «Вы сперва бы спросили: на каких условиях?» «Условия не имеют значения, — говорит. — Да и ваш Запад не имеет значения. Думайте обо мне что хотите, но плевал я на ваш Запад. Одного отрицать нельзя: там снабжение малость получше». «Значит, — говорю, — для вас главное — иметь возможность отравлять себя?» «Не отравлять, а блаженствовать, — поправил он меня. — Но у каждого свои понятия». «Дело ваше, — говорю. — Однако, если мы начали с конца, то было бы неплохо вернуться к началу». Я показала ему фотографию девушки и спросила: «Вы знакомы с этой молодой дамой?» «Нет. Но если вы дадите её адрес», — сказал он пренебрежительно. «А каким образом бы вы познакомились?» — спрашиваю. «Да так: нажму на кнопку звонка, и, когда она откроет дверь, я скажу: «Привет, крошка! Чем займёмся сегодня вечером?» «Это может выгореть, а может и нет, — отвечаю. — А связь должна быть установлена обязательно, понимаете? Так что оставьте до другого случая ваш приём с крошкой. Поэтому я прошу вас действовать очень осмотрительно, точно следуя моим указаниям». А он: «Судя по фотографии, уж больно неказистая девчонка, чтобы так с ней церемониться». «Нас интересует — говорю, — не девчонка, а её отец. Но чтобы получить доступ к отцу, эта девчонка должна стать вашей, должна быть готова на всё ради вас, понимаете?» А он бормочет: «Безумная любовь нынче не в моде. Но попытаться можно». После этого я объяснила ему ваше задание подробно, как вы мне его объясняли.