Иван Дорба - Под опущенным забралом

А «глупенькая словеночка» не была глупой.

Как-то за обедом, когда Розумек допивал свою бутылку вина, Анджела, подсев к нему поближе и указывая мизинчиком на далекую гору, видневшуюся сквозь деревья парка, сказала:

— Вон видишь, гора зеленеет. Называется она Стргаоник. На самом ее верху пастбище для овец. Чуть пониже пастушьи колибы, в них прячется кое-кто из евреев, бежавших из «Еловицы». В том же краю формируется партизанский отряд, которым командует югославский офицер. Говорят, будто некий местный патер призывает всех старокатоликов вставать на защиту Словении против немцев.

— Откуда это тебе известно, моя дорогая? — встрепенулся Розумек, ласково пожимая плечо Анджелы.

— Вчера приехала погостить двоюродная сестра, Рожинка, она замужем за кузнецом из Млина, и рассказала…

У Гельмута загорелись глаза. По приезде в Блед он с первых же дней старался отыскать ту ниточку, которая привела бы его к еврейскому золоту, не раз расспрашивал о золоте Анджелу. Розумек не сомневался, что привезенное сюда из Германии в 1937 и 1938 годах золото наспех запрятано где-нибудь в окрестностях Бледа или в самом городе, а может быть, и в озере. И каждый раз, когда он из окна любовался его синими водами, ему приходило на ум: «Золото лежит где-то тут, наверное, все глубже погружается в песок бочонок, наполненный старыми доппелькронами с изображением Вильгельма II или австрийскими дукатами».

— Эх, патера упустили, — подумал вслух Розумек. — Он наверняка что-нибудь знает о золоте…

Патера взять не удалось; оставленная в его доме засада тоже ничего не дала. Никто не заглянул в дом жупника. Посланный карательный отряд прочесал гору Стргаоник и вернулся ни с чем.

Розумек понимал, что кто-то предупредил патера. Но кто? Гельмут подозрительно разглядывал в упор опрятную, красивую Анджелу, скрытое подозрение шевелилось в его сознании, но разве он мог поверить в «предательство» любовницы! Это все равно, что подозревать самого себя…

Спустя несколько дней от командира усташского отряда Рачича пришло донесение в Блед, начальнику гестапо Гельмуту о том, что к ним в «чету» добровольно явился летчик, майор югославской армии, бывший белоэмигрант, казак, в свое время воевавший на стороне Врангеля против большевиков, некий Аркадий Попов. «Упомянутый Попов просит свидания с вами, господин гауптштурмфюрер, чтобы сделать важное сообщение».

Отряд усташей находился в Рибно, недалеко от Бледа. Аркадий был поселен в комнате небольшого дома вместе с двумя офицерами-усташами. В отряде соблюдалась строгая дисциплина… Но к русскому летчику-майору сам начальник отряда, бывший эмигрант-хорват, прибывший в Югославию в числе четырехсот из Флорентийской провинции вместе с Павеличем в апреле 1941 года, Миливой Рачич относился доброжелательно.

На сообщение о том, что русский летчик просит встретиться с шефом гестапо в Бледе Гельмутом Розумеком, уже на четвертый день пребывания Аркадия Попова в отряде был дан ответ, чтобы он завтра же явился в Блед. Явка в гестапо была назначена на час дня, но Аркадий хотел уйти из Рибно как можно раньше утром, поскольку намеревался провести еще две операции: отнести и по дороге в город оставить в условленном месте кое-какие медикаменты, которые ему случайно удалось утащить в амбулатории у вечно пьяного фельдшера; а также сообщить связной Вере-киоскерше о том, что через два дня, а именно в среду, их усташский отряд при поддержке немецкой роты пойдет на задание окружать Стргаоник с трех сторон — с Рибно, Село и Почех.

Было холодно, дул пронизывающий ветер, спасала только подбитая мехом кожанка да офицерские добротные брюки. В горах шел дождь со снегом.

Спрятав под большим дубом, неподалеку от села Млино, медикаменты, Аркадий чуть ли не бегом пустился в Блед, ругая на чем свет стоит погоду.

«Поскорей бы добраться до виллы «Лока» к Марии Хорват, чаем бы напоила!»

Попову не повезло, Мария Хорват была на работе, а идти в «Топлицу» опасно. Оставалось бродить по городу и кстати поглядеть на руины королевского дворца, где немцы собирались построить корпуса нацистской партийной школы и возвести величественный памятник древнегерманскому и скандинавскому верховному существу, дающему победу Вотану, или Водану, или Одину. Аркадию хотелось где-нибудь перекусить. В киоске «Дела» связной тоже еще не было. Приходилось и ее дожидаться. Но главное — предстоящий визит в гестапо.

В точно назначенное время Аркадий явился к отелю «Парк». В самом роскошном люксе, на втором этаже, находился рабочий кабинет Розумека. Сюда и привели Аркадия.

Отель «Парк» с первых же дней заняло гестапо, быстро приспособив подвальные помещения для своих черных дел.

Аркадий Попов, высокий, плечистый, в армейской форме, спокойно вошел в сопровождении двух гестаповцев в кабинет, щелкнул каблуками, с достоинством поклонился и отрапортовал:

— Майор 2-й Земунской эскадрильи, летчик Попов Аркадий в ваше распоряжение прибыл!

«Бравый офицер, какая выправка, настоящий пруссак! — подумал Розумек, разглядывая могучую фигуру майора. — И какой богатырь! Какая грудь, какие ручищи, казак-белогвардеец!» — Покосившись на сидящую в стороне за отдельным небольшим столиком Анджелу, которая должна была стенографировать допрос, ревниво заметил про себя: — «Такой молодец ей понравится! Все бабы таковы… Впрочем, у меня власть…»

Пройдясь по кабинету, заглянул в стоящее в углу большое зеркало. Розумек часто, особенно когда оставался один, любовался собой.

— Где вы до сих пор находились, господин Попов?

— Мой самолет был сбит, я тоже пострадал и провалялся в постели больше четырех месяцев.

— Где? У кого?

— Полагаю, принять чью-то помощь пострадавшему не является преступлением в любом цивилизованном государстве.

— Во всех цивилизованных государствах неприятельских солдат и офицеров, если они ранены, изувечены или больны, лечат в специальных больницах, а потом интернируют, господин Попов. Таков закон.

— В шестнадцать лет вы на конфирмации давали публичный отчет о своей христианской вере и клялись следовать законам церкви; потом вы давали клятву служить рейху и фюреру согласно законам государства и партии; полагаю, в гестапо вы тоже давали какую-то клятву, нарушая тем самым законы божеские и человеческие. Не правда ли, барышня? — И Аркадий, повернувшись к Анджеле, улыбнулся, сверкнув кипенно-белыми зубами. — А человек, меня вылечивший, не нарушал законов, он священник. Ей-богу!

— Уж не патер ли Йоже? — удивился Розумек и подумал: «Интересно!»

— Он самый. Вы знаете? Надеюсь, не привлечете его к ответственности за то, что он, как истинный христианин, оказал мне помощь? Патер Йоже достойный и уважаемый жупник. — И Аркадий снова улыбнулся.

Открытый взгляд, приветливая улыбка, смелое выражение лица и какая-то внутренняя независимость и сила, исходящая от летчика, сбивали опытного гестаповца с толку. «Так играть? Нет, казак откровенен, просто не понимает, куда попал, недалекий парень, такого надо проверить, а потом использовать!»

— Вы когда ушли от патера?

— Четыре дня тому назад. В деревне начали появляться красные партизаны, меня настойчиво приглашали воевать против немцев. Это мне не по душе. Я не очень уверен, что Германия победит Россию, но все-таки хочу быть с немцами. Поэтому я ушел в отряд усташей. Ей-богу!

— Наши доблестные войска на подступах к Петербургу и Москве, — гордо произнес Розумек. — Так что вы хотите важное мне сообщить?

— В лесу, вон на той горе, — Аркадий Попов подошел к окну и указал пальцем на зеленеющий горный массив, — стоит мой самолет. Я отремонтировал его. Нужны только сварочный аппарат и два человека, чтобы помогли мне. Летчик я опытный, согласен поступить к вам в люфтваффе.

Попов щелкнул каблуками.

— Это, конечно, похвально, однако бороться с красными можно и здесь. Фронт повсюду, национал-социализм сражается с коммунизмом и иудо-масонством, с люмпенами и жидами. Кстати, среди партизан, которые приходили к патеру, вы не видели евреев? А?

— В дом к патеру Йожи никто не приходил. Когда я шел к усташам в Рибно, за деревней, у сгоревшего хутора, выскочили из риги трое с винтовками. Спрашивали, куда иду. А я сказал, что патер велел мне ходить, чтоб не остаться хромым, вот я и собираю последние грибы. Я и корзинку с собою брал. Ей-богу! А насчет евреев, то видел одного, он-то и уговаривал меня идти к ним в партизаны. Это меня, казака!

«Какой мужчина, какая в нем сила, и какой симпатичный. Мария Хорват права, что такого можно полюбить!» — Анджела невольно сравнивала статного летчика с Розумеком.

— Хорошо, майор, учту ваше заявление. Давайте так: приведите в порядок самолет и впредь будете в распоряжении начальника усташского отряда в Рибно. Сейчас ступайте, а вечером загляните ко мне. Кстати, в канцелярии вам выдадут деньги и аусвайс. Вот! — И он протянул Аркадию записку.