Наивный человек среднего возраста - Райнов Богомил Николаев

— Да, представляю себе ваше идиотское положение, — повторяет Мэри.

— В идиотском положении не я, а она. Фанатики… не понимающие реальную ценность вещей.

— Но ценности для разных людей могут быть разными.

— Извините, но курс золота во всём мире одинаковый. И насколько я знаю, он в последнее время не менялся.

— Зато другое изменилось. И не в последнее время, а давно. Вы сегодня не можете покупать людей так, как ваши деды покупали рабов за блестящие побрякушки и бусы.

— Я совершенно не собирался её покупать. Я просто хотел ей доставить удовольствие, оказав маленькую услугу.

— Чтобы попросить её позднее о другой маленькой услуге.

— Не обязательно. Сейчас, по крайней мере, я даже не думал о такой возможности.

— Верю. Но ваше «по крайней мере» звучит подозрительно.

— Перестаньте анализировать. Вы лично не приняли бы такой подарок? — спрашиваю я, покачивая цепочкой, висящей на руке.

— Дайте посмотреть… И вправду, золотая… хотя и совсем простая.

— Простая, не простая, но вы бы не отказались, ведь так? — спрашиваю я и беру цепочку обратно.

— Смотря что вы попросите взамен. Вы согласились бы убить отца за приличную сумму?

— Я бы убил отца и без всякой суммы. Он нас бросил лет двадцать назад и скрылся, чтобы не платить алиментов.

— Тяжёлый вы человек… Ну, а, скажем, если вам предложат ограбить свою мать?

— Сделал бы это немедленно. Но, к сожалению, не я, а она меня грабит. В последнем письме она опять просит денег. Вообще, когда я вижу письмо от неё, я всегда, не распечатывая, знаю, о чём она мне пишет.

— Да, тяжёлый вы человек… — вздыхает Мэри. — Поэтому вы и не можете понять отношение ребёнка к матери. А для этих отсталых людей здесь родина всё ещё мать.

— Мать!.. Чепуха… Слепой фанатизм и ничего больше… В сущности, эта женщина, не сознавая этого, предупредила меня: «Мы с вами, — говорит, — очень далеки не только по языку, но даже по мышлению».

— Точно сказано.

— Не отрицаю. Эти фанатики действительно видят всё не так, как это видит разумный человек.

Я выдвигаю ящик стола и бросаю туда цепочку. Но когда я уже собираюсь запереть ящик, меня вдруг осеняет:

— Впрочем, если она вам нравится, я мог бы вам её подарить.

— Не нужно. Я ведь сказала, что на мой вкус она простовата.

Надо было раньше предложить. А уж если раньше не предложил, надо было молчать. Если ты совершил промах, то когда начинаешь исправлять, получается ещё хуже.

— Пригласите лучше меня куда-нибудь поужинать, — тактично предлагает Мэри, чтобы помочь мне выйти из неудобного положения. — А ещё лучше — пойдём к вам, выпьем немного.

Это действительно лучше. У меня нет никакого настроения разгуливать по ресторанам, глядя снизу вверх на эту величественную женщину. Но я вовсе не прочь побыть с ней в интимной обстановке.

— Разве вы никогда не чувствуете себя одиноким, Генри?

Впервые она обращается ко мне по имени. Впрочем, она избегает меня называть и по фамилии. Находит способ говорить со мной, никак не называя меня, словно я так, неизвестно кто. А теперь вдруг впервые говорит «Генри». Может, потому что она немного под градусом. Но и в другой раз она тоже была слегка пьяна.

— Нет, никогда не чувствовал себя одиноким.

— Вы феномен.

— Никакой не феномен. Чувство одиночества испытывают те, кто не был одинок и вдруг оказался в одиночестве. А я всегда был одинок, следовательно, я воспринимаю это как абсолютно нормальное состояние.

— Это логично, но очень далеко от истины. Человеку от природы свойственно искать близости и общения.

— Да, но не самого общения, а той пользы, которую можно из него извлечь.

— А разве само по себе общение не приносит пользы? Говорят, есть кошки, которые умирают, если их не гладят.

— Если обратиться за примерами к зоологическому миру, то можно доказать всё, что угодно. Волки, к вашему сведению, живут в одиночку. А когда они вместе, то грызутся. Так что пусть лучше живут в одиночку. А на мой взгляд, человек по природе ближе к волку, чем к вашей сентиментальной кошке.

— «Человек человеку волк»… Какой вы скучный.

Она полулежит на диване в позе, подходящей только для очень интимной обстановки, и я рассеянно любуюсь некоторыми формами её тела, которые потом, вероятно, будут мне только противны.

— Впрочем, не вы один любитель перефразировать старые затёртые сентенции. Один более известный, чем вы, господин сказал: «Ад — это другие»…

— Какой господин?

— Не помню. Не имеет значения. Во всяком случае, он тоже из вашей волчьей партии.

— Этот господин не из моей партии, — отрицательно качаю я головой.

— Неужели?

— Ад — это только те, кто сильнее нас, — уточняю я. — Остальные могут быть и приятными.

— Не такая уж большая разница.

— Капитальная. Ваш господин обрекает на ад всех людей. А по-моему, в аду корчатся только слабые. Сильные туда не попадают.

— Налейте мне ещё, пока вы размышляете, — лениво предлагает Мэри, но явно и сама тоже размышляет о моих словах.

— Налью при условии, что вы больше не будете мудрствовать, — отвечаю я. — Это ваше хобби переливать из пустого в порожнее мне совсем не нравится.

— Но вы же советник по культуре, — напоминает Мэри, пока я наполняю её стакан.

— Парадокс профессии и ничего больше. Наша участь быть теми, кем мы, в сущности, не являемся.

Она берёт стакан, не меняя позы ленивой одалиски, и бормочет, окидывая взглядом комнату:

— Вы и на этот раз позаботились о цветах… Теперь я, по крайней мере, уверена, что это внимание вы проявляете ко мне, а не к жене…

«Ошибаетесь и на этот раз, милая», — отвечаю ей про себя, потому что я и не думал проявлять к ней внимание. Цветы покупает и меняет горничная, так же, как мыло и продукты, которыми набит холодильник.

— У этих цветов нет той силы, о которой вы говорите… И всё-таки посмотрите, какая красота! — Мэри указывает на большую вазу с крупными красными гвоздиками. — Вы не задумывались об этом, Генри?

— О чём именно?

— О силе красоты.

— Теперь мы перешли от животного мира к растительному, — страдальчески вздыхаю я.

— Хорошо, перестану вам надоедать, но после того, как вы мне дадите последнее пояснение.

— Если оно действительно будет последним… Мэри отпивает немного виски и спрашивает:

— Каким образом человек становится сильным?

— Хорошо бы было, если б я мог так же легко ответить, как вы спрашиваете… Способов, знаете ли, так много…

— Я спрашиваю о вашем способе.

«Спасибо за комплимент, — говорю я про себя. — Значит, ты меня считаешь сильным», но вслух, конечно, я произношу другое:

— Мой способ вряд ли вам пригодится. Человек, который испытывает чувство одиночества, не может быть сильным.

Мы провели достаточное время в постели, но, против обыкновения, Мэри ещё не заснула, что меня и раздражает. Эта женщина, когда не спит, обязательно разговаривает.

— Я вспомнила опять эту историю с золотой цепочкой, — говорит она, хотя я делаю вид, что засыпаю. — И думаю…

— Думайте молча, — бормочу я, поворачиваясь к ней спиной.

— Но я хочу думать вместе с вами, Генри!

Она садится в постели, откидывается на высокие подушки и курит так спокойно и сосредоточенно, словно решила всю ночь провести таким образом.

— Вы же обещали мне бросить это хобби, по крайней мере, на этот вечер.

— Но вы же не ответили на мой вопрос. Так ответьте сейчас…

Я молчу и снова делаю вид, что засыпаю, однако она принимает моё молчание за знак согласия и опять начинает:

— Раз уж мы заговорили о золоте, правда ли, что вы дали тому чёрному генералу целый чемоданчик золота незадолго до того, как его убили?

— С чего вы это взяли? — спрашиваю я, открывая глаза.

— «Молва растёт на ходу» — такое латинское выражение мы учили в школе.